Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Ай, ай, ай, Иван, гамаш опять уруби, — сказала Зайнаб, обхватывая меня руками и плотно прижимаясь ко мне всем своим гибким эластичным и сладострастным существом.

Я долго стоял в ее сладострастных объятиях, опьяненный ее жгучим и порывистым дыханием, не двигаясь ни одним мускулом. Наконец, взволновавшаяся молодая кровь лишила меня всякого благоразумия — и с тех пор я сделался постоянным проводником и телохранителем моей красавицы-хозяйки во время доения буйволиц.

Прошел целый месяц моего пребывания в доме Енуса. Наступила осень. Енус, которого я видел довольно редко, снабдил меня для встречи предстоящих холодов стареньким байковым бешметом, а проношенные до дыр Ганины башмаки заменил также поношенными красными козловыми чувяками (татарские бесподошвенные башмаки). Занятия мои у Енуса заключались только в том, что я весь день помогал кое в чем обеим женам Енуса около дома, а вечером сопровождал Зайнаб доить буйволиц. Это сопровождение каждый вечер красавицы-хозяйки в коровий хлев для меня сопряжено было с огромной опасностью, угрожающей смертью. Я не на шутку стал подумывать о том, как бы отделаться от подобного рода обязанности. Но при той зависимости, в какой я находился в доме Енуса, к каким средствам я мог прибегнуть, чтобы осмелиться не повиноваться Зайнаб — любимице моего благодетеля? Ровно ни к каким. Всякое мое неповиновение которой-либо из жен Енуса могло показаться ему самой черной неблагодарностью за все его ко мне благодеяния. Между тем занятия мои начали усложняться еще более; кроме вечернего доения буйволиц Зайнаб в течение дня несколько раз требовала меня в хлев: то постилку переменить, то ясли вычистить, то наложить в них свежего корму — и это все должно было делаться в ее присутствии и под ее личным надзором. Хотя Енус с утра до позднего вечера находился у Шамиля, Пипа и Зюзька на весь день уходили в лес для заготовки на зиму дров, но ведь могло случится и иначе… Что было делать — я не знал и сам, а отделаться от Зайнаб и избежать лезвия аршинного кинжала Енуса мне хотелось крепко. И вот, после некоторого размышления, я решился бежать в русскую крепость. Тем более я решился, потому что не раз слышал от Пипы, из бесед его с Зюзькой, что крепость Чахкири находится всего верстах в пятнадцати от Веденя, за высоким хребтом лесистой горы, видимой даже из аула.

Задумав бежать, я решился сообщить Гане и пригласить ее вместе с собой.

Раз в воскресенье я пришел в саклю Зайнаб, как к непосредственной покровительнице, и попросил у нее позволения сходить в русско-шамилевскую слободку для покупки табаку.

— Иван араки кушай? (Иван водку пьет?) — спросила она, очаровательно улыбаясь и вперив в меня свои пламенные глаза.

— Нет, — сказал я. — Я не пью водки.

— А тамбака купит деньга есть, Иван?

— Денег нет, но мне, по знакомству, дадут табаку без денег, — отвечал я.

Зайнаб взяла длинный конец своего белого чадрового платка, развязала затянутый на конце небольшой узел, вынула из него два двугривенных и подала их мне…

— Вот тебе, — сказала она, подавая мне деньги. — Хочет, Иван, арака кушай, хочет тамбака купит, Зайнаб ничего не скажет, — добавила она, кокетливо улыбаясь и игриво зажимая мою ладонь, в которую положила деньги.

Мне вдруг почему-то стало жаль Зайнаб, и я начал уже колебаться — идти ли мне в слободку или нет.

«А Ганя? — сказал я сам себе. — А очаровательная Ганя? Мы с ней убежим вместе в русскую крепость и я там непременно женюсь на ней». Вспомнив о Гане и о предстоящем с ней побеге, я не колебался больше и через десять минут был уже в слободке.

Придя в слободку, я, не останавливаясь ни с кем, даже не отвечая на разные расспросы некоторых попадавшихся мне навстречу знакомых солдат, быстро шагал по направлению сакли Подхолюзого. Добравшись до нее, я, как оглашенный, рванул дверь и вошел в саклю.

Ганя была одна и сидела на той же лавке, под тем же окном и, кажется, с той же книгой, с которой я застал ее в первый раз. На стук отворившейся и затворившейся двери Ганя оторвалась от книги и повернула ко мне свою голову… Повернула — и ахнула, всплеснув руками.

— Я едва могла узнать вас, — сказала она, приветствуя меня дружеским рукопожатием.

— Неужели у вас такая слабая память? — спросил я.

— Нет, — отвечала она. — У меня память хорошая, но вы с тех пор, как я видела вас, много изменилась к лучшему. Вы значительно пополнели, похорошели и тех ужасных сине-багровых украшений на вашем лице больше не видно.

— А где Подхолюзый? — спросил я.

— У них сегодня избрание и пострижение попа, — сказала она, захохотав во все горло.

— Кого же они избрали и постригают в попы?

— Не знаю, какого-то грамотного солдата.

— Да кто же постригает его? Ведь вы, я думаю, несколько знакомы с правилом рукоположения и пострижения в священники. В этих случаях, как вам известно, может рукоположить и постричь только высший духовный сановник. А у них-то кто же совершит этот священный обряд?

— Я знаю хорошо это правило. Но, помилуйте, откуда им взять духовного сановника? Они просто-напросто хотят сами постричь грамотного солдата в попы, — сказала Ганя, не переставая смеяться до слез. — Уж мой Подхолюзый на что, кажется, годен, а и тот сегодня нарочно ходил в баню, чтобы присутствовать при этом обряде чистым и непорочным. Он, как надо полагать, тоже навостривает руку стащить клочок волос с головы бедного солдата.

— Где же тот оригинальный обряд будет совершаться? — спросил я.

— У Курского в сакле. Туда к нему сбираются все наши постригатели. Не угодно ли?… Пойдемте полюбуемся на эту забавную церемонию.

— Я согласен пойти посмотреть, — сказал я, — но прежде всего я намерен поговорить с вами об одном чрезвычайно важном деле.

Ганя опять села на лавку.

— Говорите, я слушаю вас, — сказала она, вперив в меня свои большие бархатные глаза.

— Я задумал бежать отсюда в русскую крепость, Ганя, — сказал я, смотря на ее прекрасное лицо и желая уловить впечатление, произведенное моими словами.

— Как же вы пойдете? — спросила она после некоторого молчания. — Ведь вы не знаете дороги к русской крепости?

— Хотя я и не знаю дороги, но крепость Чахкири всего в пятнадцати верстах отсюда, вон, вон за тем хребтом горы, которая виднеется, — сказал я, протягивая