Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Ты какие молитвы знаешь? — спросил его поп.

— Да я «Вирую» тилько знаю, — сказал детина, как-то апатично посматривая, между тем, по сторонам.

— Ну, читай свою «Вирую», — сказал поп, передразнивая детину. — Ну, читай же, я буду слушать тебя.

Детина начал читать, коверкая каждое слово на свой лад. Поп некоторое время слушал с терпением, но вдруг детина произнес довольно громко:

— Прымостывся в халати.

— Что такое? Что такое? — с досадой прервал его поп.

— Да, прымостывся в халати, — повторил детина, хладнокровно смотря на попа.

— Врешь, скотина! — закричал уже сердито поп.

— А як же? — бесстрастно спросил детина. — Меня так учила моя мамка.

— При понтийском Пилате, — подсказал поп.

— Пипрыдпонтынским Пилате, — повторил за ним детина.

— Врешь, животное!

— Да як же?

— При понтийском Пилате.

— Пипри… придпи…

— Ну тебя к черту, хохлацкая образина! Тебе сначала нужно язык-то выковать в кузнице, а потом уже учить слову Божию… Поди прочь от стола-то, что ты, прирос, что ли, тут?

Детина нехотя выпрямился и пошел к порогу.

Едва только хохол отделился от стола, как вдруг, будто вырос из земли, предстал пред попом какой-то мозглявый субъект в рваненькой черкеске и с совершенно голой, как ладонь, головой.

— Тебе что нужно? — спросил поп.

— Желаю, значит, чтобы ты научил меня разным молитвам.

— А ты знаешь хоть какие-нибудь?

— Наши, староверские, знаю, а церковных не знаю ни одной, — отвечал плешивый субъект, беспокойно мигая глазами.

— Читай! Увидим, какие ты знаешь староверские молитвы.

Субъект откашлянулся и начал:

— Во святом граде Иерусалиме, у Христовой-то гробницы Иван Буслов ходит с железной дубиной и нашу братию близко не подпускает, а все прочь гоня…

— Стой! Стой! — перебил его поп. — Эту молитву ты оставь своим староверам, прочитай-ка другую, если знаешь, не сподручнее ли будет та…

— Знаю и другую, — сказал субъектик, многозначительно крякнув.

— Читай!

Субъект начал опять:

— Во святом граде Иерусалиме, во честном доме Осипа-плотника, на тесовом на крылечке Иисус Христос в дудочку играет, свою мать, пресвятую христородицу, потешает. Взговорила ему пресв…

— Стой, плешивый дьявол! — заорал поп, по-видимому, вышедший из терпения. — Эта молитва тоже не годится никуда.

— Ну так научи меня своим хорошим, — огрызнулся субъектик на попа, задетый за живое его выходкой.

— Изволь. Вот на первый раз этой молитвы тебе довольно — слушай. На твоей-то на плеши пять чертей плясали. Как плясали, да скакали, грошик потеряли. Долго грошика искали, да все не сыскали. Твою плешь расковыряли, тогда лишь сыскали. Вот тебе на первый раз — и хорошо, и складно, — сказал самодовольно поп.

В сакле — общий взрыв хохота, не исключая даже важно сосредоточенных старейшин.

— Ну уж не бывать этому, чтобы, значит, на нашей плеши плясали черти. Мы ведь тоже люди-то крещеные, — сказал сконфуженный субъектик, отходя к двери и поглаживая ладонью свою плешивую голову, как бы в предупреждение тому, чтобы и на самом деле не заплясали на ней черти.

— На сегодняшний день ученье прекращается, — сказал поп, вставая со своего места. — Ну-ка, Курский, — обратился он к хозяину сакли, — что есть в печи — все на стол мечи. Будем праздновать во славу Божию день моего пострижения во иереи.

— Батюшка, вы бы сначала отслужили молебен, — заметил ему Курский.

— А, пожалуй, и то дело. Дай-ка мне мою эпитрахиль.

Курский подал ему какой-то передник из мебельного ситца на коленкоровой подкладке, который он и надел сверх черкески с грудными патронами. Рукоятка и конец кинжала, висевшего у него на ременном поясе, довольно эффектно выглядывали по ту или другую стороны эпитрахили.

Молебен начался вновь избранным попом с чтения псалтыря «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых», а окончился чтением «Вскую шаташася языцы». После молебна началась общая шумная пирушка. Мы с Ганей ушли в ее саклю.

* * *

Часа через два, возвращаясь от Гани, я вдруг услышал шум и крики у сакли Курского. Я побежал туда полюбопытствовать в чем дело. Подхожу и — о Боже! — вновь избранный поп мертвецки пьян и валяется в пыли с разбитой до крови рожей. Около него суетятся Курский и еще двое каких-то солдат.

— Кто это вас, батюшка? — спрашивал у попа Курский.

— Гнида, мерзавец, Гнида! — произнес заплетающимся языком пьяный пастырь. — Он меня, духовную особу, три раза, значит, по мордасам.

— Да за что же это он вас, батюшка? — продолжал допрашивать Курский…

— А черт его знает. Я прокляну его или отколочу, непременно отколочу! Вот только дай мне вытрезвиться!.. — продолжал бормотать поп, переваливаясь с боку на бок.

Курский поднял его и с помощью двух солдат потащил в свою саклю.

Проводив их глазами, пока они не скрылись в дверях сакли, я медленно пошел в аул, волнуясь разными впечатлениями.

Было уже совершенно темно, когда я пришел в дом Енуса. При входе моем в нашу конуру я увидел, что Пипа с Зюзькой уже пришли из лесу домой и, по всегдашнему обыкновению, мирно беседовали у огня, покуривая свои носогрейки…

— Тебя, земляк, три раза уже приходила спрашивать Зайнаб, — сказал Пипа, сделав ко мне полуоборот, с какой-то саркастической улыбкой.

Я промолчал и, присев на корточки в уголок лачуги, начал свертывать папиросу из табаку, добытого мной в русской слободке.

Минут через пять дверь нашей лачуги отворилась и в ней показалось пылавшее негодованием лицо Зайнаб.

— Иван пришел? — спросила она грубым и нетерпеливым голосом, не замечая меня, прижавшегося в угол.

— Я давно пришел, — сказал я, вставая и подходя к Зайнаб.

— А-а-а!.. — протянула она с очаровательной улыбкой. — Тащи чирак, пойдем доить гамош.

Я повиновался.

Войдя в хлев, Зайнаб принялась читать мне, как только она умела, разные нотации относительно того, что я слишком долго загулялся с русскими «матушками».

Надо заметить, что у горцев, да и вообще у всех кавказцев, русские женщины, какого бы звания и состояния они ни были, иначе не называются, как «матушка». Этим словом ругаются между собой горянки.

После нескольких довольно внушительных выговоров Зайнаб спросила у меня отчет в подаренных ею мне сорока копейках.

Я вынул из кармана и показал ей два двугривенных целыми и невредимыми. Увидев у меня деньги нерастраченными, Зайнаб повеселела.

— Иван хороша баранчук! — сказала она, весело улыбаясь. — Теперь моя знай, что Иван не играл с русским матушкам. Русский матушка нужно давайт деньги — будет играйт…

Зайнаб успокоилась совершенно, и