Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

На другой день Пипа и Зюзька опять ушли в лес на заготовку дров. Я, по обыкновению, остался дома помогать в домашних работах женам Енуса. Все шло благополучно, но мысль о побеге не оставляла меня ни на минуту.

«Бог с ней, с Ганей, — думал я. — Ей, быть может, нравится здесь жить вместе с Подхолюзым, потому она и отказалась от побега со мной. Ну а мне здесь хорошего быть ничего не может… Рано или поздно Зайнаб подведет меня под кинжал моего благодетеля Енуса, да и сама погибнет вместе со мной».

Рассуждая таким образом, я принял твердое намерение бежать при первом удобном случае.

Пришел вечер, пригнали с пастбища буйволиц. Нужно было так случиться, что одна из буйволиц, застряв где-то, не пришла домой. Зайнаб откомандировала меня на поиски за пропавшим животным.

«Вот самый удобный случай к побегу», — подумал я, выходя вон из аула.

Подойдя близко к лесу, я оглянулся — не было видно никого… Я перекрестился три раза и начал углубляться в чащу по направлению той лесистой горы, за хребтом которой я надеялся найти крепость Чахкири.

Потеряв, наконец, аул Ведень, я все более и более углублялся в чащу леса. Но вот уж совершенно стемнело, а я, забившись в какой-то овраг, округленный дремучим лесом, сплошь и густо поросший внутри сплетенными между собой длинными и колючими растениями, — никак не могу выбраться наружу. Выбившись окончательно из сил и не видя никакой возможности выбраться из этой ужасной западни, я начал ощупью приискивать хоть сколько-нибудь удобного и безопасного места для ночлега. Но увы! Все мои поиски оказались напрасными. Подходящего логовища в этой девственной, дикой и непроходимой местности я не нашел нигде. Лечь и переночевать где попало я никак не решался, потому что сновавшие во множестве лисицы и шакалы, блистая в темноте своими огненными глазами, наводили на меня неизъяснимый ужас. Кроме того, я находился под влиянием рассказов про ужасные проделки этих, хотя и небольших, но чрезвычайно хитрых и хищных животных. Мне самому доводилось лично видеть одного несчастного солдатика, который во время своих дневных работ имел неосторожность заснуть в лесу, во время сна шакалы слизали ему своими шероховатыми языками нос и губы и съели бывшие у него на ногах сапоги. Читателю, не имеющему понятия о своеобразных свойствах шакалов, покажется это несколько невероятным.

В самом деле, как поверить тому, что вдруг живому человеку, хотя бы даже и спящему, шакал объедает нос и губы, а тот преспокойно спит, нисколько не чувствуя этой операции?

При этом необходимо заметить, что шакал орудует одним своим шероховатым, как напильник, языком, слизывая избранную им часть тела легко, осторожно, без малейшей боли для спящего. Люди, испытавшие этот убийственный язык шакала, уверяют, что сон их был особенно приятен тогда, когда шакал совершал над ними свою ужасную операцию.

Поэтому я не знал, что мне делать и куда деваться от этих пронырливых и опасных животных. Между тем число снующих блестящих глазок удесятерилось, и круг их, сначала бывший в почтительном от меня отдалении, теперь значительно сузился. К счастью моему, я, продолжая искать себе какой-нибудь защиты для ночлега, наткнулся на довольно толстую и ветвистую чинару. Наткнувшись на это единственное для меня спасение от шакалов, я моментально, как обезьяна, влетел на толстые и развесистые ветви дерева. Усевшись там поудобнее и прикрепив себя ременным поясом к стволу, я считал себя вне всякой опасности. Шакалы, между тем, продолжали подступать ко мне. Наконец они столпились вокруг корня чинары и, уставив на меня свои огненные глаза, задали в честь меня такой обворожительный концерт, какого я, разумеется, больше не услышу нигде. Долго шакалы распевали на разные голоса, точно стараясь разнежить меня до того, чтобы я спустился к ним на землю, но я, обхватив руками ствол чинары, не поддавался их сладким серенадам и упорно оставался на своей позиции.

«Господи Боже мой! — думал я, сидя на чинаре, оглушаемый раздирающими слух и душу воплями шакалов. — Что это за проклятая страна? Здесь и люди-то живут, как дикие звери. Для чего же еще шакалы населяют эту страну и без того уже дикую и почти непроходимую для всякого чужестранца? Или ты, о Господи, определил населить эту страну такими двумя разнородными, но одинаково кровожадными животными, как черкес и шакал, для того чтобы соперничать друг с другом в кровожадности? Но кто с кем соперничает? Человек со зверем или зверь с человеком? Личность как того, так и другого в этой ужасной стране одинакова», — решил я в волнении, вызванном двойным опасением за свою жизнь со стороны черкесов и шакалов. Вдруг, точно устыдившись последнего моего упрека, шакалы смолкли. Прошла еще секунда чуткого, напряженного их внимания — и они бросились врассыпную бежать во все стороны, кто куда. Шорох удалявшихся шакалов еще звучал в моих ушах, как я услышал новый, довольно сильный треск и какое-то свирепое с басовыми перекатами ворчанье двух разнородных животных, преследующих друг друга. Треск раздавался все ближе по направлению моей чинары. Грозное ворчанье становилось слышнее и слышнее. Я, обняв чинару, прижался к ней, как испуганное дитя прижимается к матери. Наконец, рев раздался не более как шагов на десять от меня, и затем мимо самой чинары с шумом и треском, в темноте пронеслись два каких-то огромных четвероногих.

Минут через пять после этого на довольно далеком от меня расстоянии раздался рев медведя и дикого кабана. Это, без сомнения, они пробежали мимо меня, только за темнотой никак не мог разглядеть, кто кого преследовал.

После этого я весь остаток ночи провел без особых приключений.

Перед самой зарей начало сильно морозить, и я в одном рваном фланелевом бешмете, охваченный холодным воздухом, дрожал, как в лихорадке, прижимаясь к обледенелому стволу чинары. Я расстегнул бешмет, закутал полами лицо и начал дышать себе на грудь, стараясь хоть этим согреться сколько-нибудь, но предутренний осенний холод и проведенная мной бессонная, тревожная ночь жестоко отозвались на моих нервах, и я не переставал дрожать и конвульсивно подергиваться всеми своими членами.

Наконец начало светать. Я стал осматриваться во все четыре стороны: не предвидится ли какой опасности со стороны моих ночных врагов. Но, не увидев ничего подобного, я, почти окоченелый от холода и неподвижности, кое-как слез с чинары и пошел приискивать удобного выхода из этой западни. После долгого и мучительного путешествия по оврагу, где местами я утопал