Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Куда пошел, Иван, — послышался голос, видимо, обращенный ко мне.

Неожиданная встреча с чеченцем так поразила меня, что я несколько секунд стоял, как окаменелый. Затем, опомнившись, я бросился бежать к тому лесу, из которого только что вышел. Но не успел я сделать и десяти шагов, как сухопарый чеченец, сбросив с себя вязанку соломы, в три прыжка очутился возле меня.

— Куда пошел, дурак! — сказал он довольно порядочно по-русски, схватив меня за оледенелые лохмотья.

— Пусти же меня, — сказал я, — вырываясь из рук чеченца. — Я человек должностный. Мне нельзя запаздывать. Я должен быть сегодня же дома.

— Ты чья? — спросил он, не выпуская моих лохмотьев и перекосившись, засматривая мне в лицо.

— Я мастер вашего чеченского наиба… Я ходил в аул Ведень для продажи товара и теперь возвращаюсь обратно домой, — начал я говорить ему, что взбрело на ум.

— Твоя какая мастер? — продолжал допрашивать чеченец, как видно, сомневавшийся в том, что я лицо должностное.

— Как какой мастер? — замялся было я, но потом, вспомнив, что некоторые русские солдаты, особенно из казанских татар, живущие у чеченских наибов, занимаются выделкой козловых шкур, я продолжал невозмутимо: — Я главный подмастерье по выделке козловых шкур, а живу у вашего чеченского наиба. Вы, пожалуйста, не задерживайте меня, а то наиб будет гневаться на вас, — сказал я в заключение в виде острастки ему.

— Как зовут наиб, твоя ходжаин?

— Как? Почему я знаю — как. У него имя такое мудреное… Я знал да позабыл, — сказал я.

Выслушав мои доводы, чеченец посмотрел на мои лохмотья и с улыбкой сказал:

— Теперь пойдем в мою саклю, ты будешь мой гость, а завтра провожу тебя к наибу. Да смотри не вздумай убежать от меня… Вот эта штука скоро догонит тебя, — добавил он, — указывая на пистолет.

«Вот тебе и Чахкири, — подумал я. — Завтра он проводит меня к наибу, от наиба отведут меня в Ведень, а там ожидает меня верная смерть от кинжала какого-нибудь мюрида».

Сердце сжалось у меня невыразимой тоской.

Между тем чеченец взял меня за руку и повел к брошенной им вязанке соломы.

— Тащи это в мою саклю, — сказал он, указывая на свою ношу.

Я взялся за вязанку, он помог мне взвалить на плечи, но силы мои так были слабы, а вязанка так велика, что я при первой попытке шагнуть упал на землю под тяжестью непосильной для меня ноши.

— Эй деле мастагата керестень! (Божий противник, крещеный!) — сказал с досадой чеченец, стаскивая с меня вязанку.

Затем он взбросил ее на себя и пошел к аулу, держа меня за руку.

При подходе к крайней сакле аула на нас бросились с ожесточенным лаем штук десять здоровых овчарок, и сколько я ни прятался, сколько чеченец ни кричал на них, они все-таки ухитрились оторвать несколько лоскутов от моего мерзкого платья. Наконец мы добрались до его сакли. Подойдя к навесу, чеченец сбросил с себя вязанку и повел меня в свои внутренние покои.

Внутреннее помещение его сакли мне показалось чистым и опрятным. По стенам на гвоздиках висела разная кухонная посуда и другие хозяйственные принадлежности. Напротив камина во всю длину стенки была укреплена аршина на полтора от полу широкая доска, занавешенная до самого пола клетчатой холстинкой. На доске лежали свернутые кренделем ситцевые тюфяки, на которых симметрично были расположены одеяла и подушки. Перед пылавшим в камине огнем сидела молодая чеченка и готовила кушанье. При входе нашем в саклю она встала со своего места и, посмотрев на меня с удивлением, начала о чем-то расспрашивать своего мужа. Переговорив между собой, чеченка вышла из сакли. Лишь только дверь за ней затворилась, как чеченец подошел ко мне, сдернул с меня мерзлые лохмотья и, кинув на меня длинную овчинную шубу, указал мне место перед ним у камина. Поблагодарив его за внимание, я сел у огня, закутанный в теплую шубу. Скоро вошла в саклю чеченка и принялась сушить и приводить в порядок мое истерзанное в клочья одеянье. Затем, накормив меня сискилем (кукурузной кашей), подправленной кукурузной же мукой, чеченец снова принялся расспрашивать меня, видя, что я, накормленный досыта и пригретый огоньком, никак не мог воздержаться от тяготившего меня сна, прекратил свои расспросы. Действительно, я так был изнурен холодом, голодом и продолжительной ходьбой, что, несмотря на угрожающую мне будущность за побег, теплота и сытость так разнежили меня, что я не помню даже, как уснул.

На другой день рано утром чеченец разбудил меня и, подбросив мне приведенные в порядок, насколько это было возможно, мои лохмотья, сказал:

— Возьми вот этот топор, Иван, и пойдем в лес. Мне нужно загородить копну сена, а потом придем, позавтракаем и отправимся к наибу…

Я повиновался, и мы отправились с ним из аула. Проходя через аул, я заметил, что он состоял не более как из пятнадцати или двадцати саклей, расположенных одна от другой на довольно порядочном расстоянии в самом хаотическом беспорядке. С южной стороны аула, вниз по отлогому скату горы, расстилался крупный и густой лес, а с северной стороны тянулся довольно ровный горный хребет, образуя собой полукруг как бы гигантской раковины. Чеченец молча шел впереди меня, я также молча следовал за ним, упорно придумывая способ, как бы удрать от него.

Когда мы миновали кукурузное поле и вошли в мелкий орешник, у меня мгновенно скользнула мысль: поразить чеченца нечаянным ударом топора и продолжать свой путь к русской крепости. Мысль эта была весьма удобоисполнима: мы были совершенно одни, закрытые со всех сторон густым орешником.

«Один, много два, нечаянных и сильных удара по голове — и я буду совершенно свободен», — думал я, приближаясь к чеченцу. При этом пальцы мои судорожно сжали длинное топорище, и я готов уже был размахнутся… но, взглянув на спокойно идущего впереди меня чеченца, я испугался собственного моего намерения.

«Боже мой! — подумал я, — как заразительно зло, как скоро оно способно привиться к самым незлобивым натурам! Я не прожил здесь, между этими полузверями-полулюдьми, и двух месяцев, а в меня успело уже проникнуть зверское покушение на жизнь подобного мне творения Божия. Нет, — продолжал думать я, — если не удастся мне бежать от чеченца без кровопролития, то пусть лучше погибну сам от рук этих дикарей, но не обагрю своих рук в крови человека».

— Вот это нужно нам загородить, Иван, — сказал