Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Что же? — сказала она, подумав немного. — Если вы так надеетесь на себя, то да благословит вас Господь — идите с Богом.

— Ганя, — сказал я, — ведь я, собираясь бежать, хотел и вас пригласить с собой. Бросьте этого Подхолюзого, убежим вместе. Я даю вам честное слово, Ганя, как только выйдем в русскую сторону, я сейчас же женюсь на вас, — сказал я, встав перед Ганей на колени и взяв ее белую и мягкую, как лебяжий пух, ручку.

Ганя, не отнимая от меня своей руки, долго, долго и внимательно смотрела мне в лицо. Потом тихо, как бы совершенно независимо от нее, покатились из ее прекрасных глаз по бледно-матовым щекам две струи крупных и горьких слез. Ганя плакала — плакала молча, не изменив ни одного мускула на своем античном лице. Затем вдруг она вырвала свою руку из моих, порывисто схватила мою голову и крепко, крепко поцеловала меня в лоб.

— Так, стало быть, ты согласна, Ганя? — спросил я, радостно хватая и целуя ее руку.

— Нет! — ответила она решительным и даже несколько грубым тоном, встав со своего места и быстро зашагав по сакле.

— Отчего же, Ганя, «нет»? — спросил я, не переменяя своей позы.

— Оттого, что вы слишком молоды и невинны, а я слишком преступна и слишком низко пала для того, чтобы соединить свою участь с вашей. Нет. Я недостойна вас. Мне и Подхолюзого-то много. Подхолюзый — развращенный пьяница, быть может, даже уголовный преступник, но я уверена, что он не в такой степени преступен и развращен, как я. Я слабая женщина на вид, получившая хорошее образование, оказываюсь преступнее и развращеннее пьяного, развращенного до мозга костей и преступного неуча, солдата Подхолюзого… А? Каково это понравится вам! Меня ли вы, невинный и неопытный юноша, выбираете в подруги вашей будущей жизни? — сказала она, истерически хохоча и рыдая вместе.

Я встал и подошел к ней.

— Успокойтесь, Ганя, — сказал я, с участием взяв ее за руку. — Если вас огорчило мое предложение, то простите меня. Я больше не скажу этого вам никогда.

— Я плачу не от слов, сказанных вами; слова, сказанные вами, вовсе не так огорчительны для меня, как вы думаете… Напротив, ваше честное предложение, хотя оно до крайности наивно, напомнило мне ту блаженную пору, когда я была так же невинна и непорочна, как вы. При этом воспоминании мое настоящее и недавно прошедшее мне показалось еще мрачнее, еще порочнее и еще безвыходнее… От того-то я и плачу, что я, проанализировав свою нравственную сторону и тщательно взвесив мои пороки и преступления, должна добровольно отказаться от счастья быть подругой жизни такого чистого и невинного юноши, как вы. Хотите знать всю сущую правду? — сказала она, судорожно прижимая мою голову к своей взволнованной истерическими рыданиями груди. — Я люблю вас… Я полюбила вас с первого взгляда. Я полюбила вас тогда, когда на вас не было человеческого лица, когда оно было покрыто синими, багровыми и кровяными полосами. Но что же вышло из этой новой любви? Одно новое мучение. Поверьте, как бы я преступна и развратна ни была, но все-таки я небезрассудна. Я не увлекусь вашим чистосердечным предложением и не посягну запятнать вашу будущую честную и, быть может, счастливую жизнь. Ведь это значило бы смешать деготь с медом. Вы не сделаете меня такой же, каковы сами, а вы легко можете сделаться таким же преступным, как я. Порок заразителен, он быстро прививается ко всем, а к молодым натурам в особенности. Бросьте же думать об этом. Вот, если останетесь здесь, то будем хорошими друзьями, а теперь пока пойдем смотреть церемонию пострижения в попы грамотного солдата.

Я молча повиновался, и мы пошли к сакле Курского.

Сакля Курского была освещена по крайней мере полусотней восковых свечей. В переднем углу, под самым киотом с множеством образов стоял стол, покрытый белой скатертью. На столе лежали псалтырь, часослов и большой восьмиконечный медный крест. За столом, в самом переднем углу, под образами, сидел вновь постриженный из солдат поп. По лавкам, вокруг стола, по обе стороны попа, образуя правильный треугольник, чинно и важно сидели старейшины, солдаты-рукоположители. Прочие солдаты и солдатки толпились в сакле, стоя. Лица всех старейшин были важны и сосредоточены, волосы на головах их, а также и бороды до того были намаслены коровьим маслом, что первые совершенно слились в одну сплошную массу, образуя собой нечто вроде засаленной еврейской ермолки, вторые похожи на замерзшие дождевые сосульки. Только волосы вновь рукоположенного попа торчали беспорядочными прядями, выказывая местами неправильные плешины на его мудрой голове; плешины эти явно свидетельствовали, что рукоположители уж слишком усердно и благоговейно постригали вновь избранного ими попа. Остриженные волосы этого импровизированного пастыря большой кучкой красовались на столе между псалтырем и часословом. Все предстоящие и председательствующие соблюдали полнейшую тишину, только вновь избранный пастырь, который, как было видно, выпил для смелости изрядное количество водки, нарушал общее и торжественное безмолвие притворно-басистым голосом, да пьяная жена Курского, подперев щеку ладонью, стояла, громко вздыхала и плакала без всякой видимой на то причины.

К сожалению, мы не застали церемонию самого пострижения, а пришли только тогда, когда процесс пострижения был уже окончен.

Вероятно, в этом процессе много было комичного и до крайности забавного.

Наконец вновь избранный пастырь встал со своего места и, покачиваясь из стороны в сторону, пробасил фальшивым голосом:

— Православные христиане, словесное стадо Христово, Богом вверенная мне паства духовная! Мы теперь, совершив одно, приступим к другому. Мне теперь необходимо проверить: кто из вас какие знает молитвы, а потому я должен проэкзаменовать вас всех, дабы я наперед знал, кого и как поучать слову Божию и молитвам.

Первый встал и подошел в нему Курский.

— Читай вслух все молитвы, какие только знаешь ты. Я буду слушать тебя, возлюбленный мой сын духовный! — сказал поп, мигая своими посоловелыми глазами.

Курский прочитал ему наизусть молитв пять.

— Слава тебе Боже, слава тебе Боже! — возгласил поп по окончании чтения Курского. — Подходите ко мне, дети мои духовные, и читайте по очереди! — обратился он к прочим.

Солдаты начали подходить по очереди, сначала женатые, а потом и холостяки. После выслушивания молитв вновь избранный пастырь повторял:

— Слава тебе Боже, слава тебе Боже! А ты, Курский, все-таки позаботься, чтобы после экзамена-то была, эдак, приличная выпивка и закуска, — добавлял он, плутовски подмигивая Курскому.

Но вот в конце экзамена подходит к