Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

пьяных пар, схватившись за шиворот, с диким остервенением пыряют друг друга кинжалами. А там вон, в самом крайнем кружке, два пьяных солдата, в отличку от всех, действуют кинжалами еще энергичнее прочих. Они с яростным азартом и поощряющим самих себя гиком вонзают один в другого страшное оружие. Кровь из обоих льется ручьями, а они все продолжают резаться и их не разнимает никто. Собравшаяся толпа пьяных солдат только одобрительно отзывается то об удальстве одного бойца, то о ловкости другого. Но вот еще два-три взмаха кинжала — и один из бойцов захрипел, опрокинулся навзничь и грохнулся на землю.

— Убил, убил! — радостно закричала пьяная толпа зрителей. — Ай да Гнида! Гнида молодец! Ловко же он поддел под грудь-то! Почти по самую рукоятку всадил!.. — одобрительно отзывались зрители.

На этот шум и гам вышел из палатки Абдулка.

— Кто убил? Кого убил? — спрашивал он попадавшихся ему солдат.

— Гнида убил Ваську-слесаря, — хладнокровно отвечали ему солдаты.

— Ваську-слесаря? Ах он чертова кукла! Мерзавец этакий!.. Второго мастерового убивает, шельмец. Вот я пойду задам ему феферу. Эй ты, паршивая гнида! — обратился Абдулка, подходя к убийце. — Зачем ты убил слесаря?

— А затем, чтобы он не ездил меня по зубам, — отвечал хладнокровно Гнида, перевязывая свои раны с помощью пьяных товарищей:

— Ах ты, анафема этакий! — продолжал Абдулка. — Тот раз убил столяра, этот — слесаря!.. Да ты этак у нас перережешь всех мастеровых. Ведь вам всем было приказано Шамилем, чтобы вы не убивали мастеровых, а ты что делаешь, анафема?

— Так что же? Стало быть, мастеровой будет по зубам ездить нас, а мы должны перед ним руки по швам? — огрызался убийца.

— Э-э, да ты еще огрызаться начал!.. Палок!.. — закричал Абдулка.

Принесли палок и израненному Гниде влепили двести пятьдесят ударов в спину. Гнида хоть бы крякнул…

Вслед за этой экзекуцией вдали, по дороге в Ведень, показались три всадника. С приближением их к становищу я узнал всех троих. Один из них был мой крошечный благодетель Енус, другой — главный начальник артиллерии и русско-шамилевской слободки чиркеевский Магома-Али (арада-чи Магома-Али), а сзади них на почтительном расстоянии ехал мой добрый Курский.

Я так обрадовался появлению Енуса и Курского, что у меня не хватило терпения дождаться их прибытия в становище, и я бросился бежать им навстречу.

Увидев меня бегущим сломя голову, Енус от удовольствия рассмеялся и, подозвав к себе Курского, велел ему сказать мне, что очень доволен мной за то, что я так хорошо помню и понимаю его ко мне благодеяние.

— Вы возьмете меня отсюда с собой? — спросила Енуса через Курского.

— Ведь он за тобой-то и приехал, братишка, — сказал мне Курский. — Тебя и прежде-то велено было отправить к нему домой, да все это перепутал твой бестолковый проводник, что тебя отправили не в нашу команду-то.

Енус, как бы понимая смысл разговора со мной Курского, беспрестанно кивал с одобрительной улыбкой своей миниатюрной головкой.

В это время, пока мы разговаривали, главный начальник русско-шамилевской слободки сидел насупившись и пристально измерял меня своими налитыми кровью глазами.

— Так мы с Енусом сейчас отправимся в Ведень? — спросил я Курского.

— Нет, братишка, он сначала пообедает с Магома-Али в нашем становище, а потом уж вы отправитесь с ним в Ведень.

Енус в знак подтверждения слов Курского кивнул мне головой и, поравнявшись с Магома-Али, поехал с ним в становище.

— Разве Енус знает русский язык? — спросил я Курского, когда мы немного поотстали от Енуса и Магома-Али.

— Нет, братишка, он не знает ни одного русского слова! — ответил мне Курский. — А ты из чего заключил, что он знает по-русски.

— Как не понимает?… Ты вот что ни говорил мне, а он, кажется, все понял и в подтверждение кивал мне головой.

— Понять он ничего не понял, а головой он и тогда будет кивать также утвердительно, когда бы ты или я ругал его на чем вольный свет стоит, — сказал, смеясь, Курский. — Уж у них это такой обычай…

По дороге в становище я, между прочим, передал Курскому все слышанные мной переговоры между Абдулкой и Гассаном.

— Эдакие изверги, Господи Боже мой, — всплеснув руками, застонал Курский. — Еще мало они загубили нашего брата! Еще, верно, не насытилась их алчная утроба христианской кровью. Ну спасибо, братишка, что предупредил меня. Ты спас жизнь пяти человек. Мы будем благодарны тебе весь век.

Часа через три после этого мы с Енусом приближались уже к Веденю.

Вечер был прекрасный. Енус ехал тихо, давая мне возможность не отставать от него. Дорогой я рассказывал Енусу обо всех случившихся со мной приключениях в русско-шамилевской слободке и на покосе. Рассказал ему о возмутительных поступках со мной Гассана и Абдулки. Енус слушал меня со вниманием, щелкал в знак удивления языком, покачивал головой и ругал моего бестолкового провожатого. Наконец мы прибыли в Ведень. Войдя в крепостные ворота аула, я увидел направо от ворот толпу человек в двадцать пять пленных грузин, свободных, без всяких кандалов, прогуливающихся по плоской земляной крыше туснак-хана. Одни из них были одеты довольно прилично, другие — едва прикрывали свою наготу жалкими лохмотьями. Некоторые из нарядных грузин, важно подбоченясь, расхаживали на крыше, покуривая трубки из длинных и тоненьких чубучков, другие сидели и усердно чинили свои лохмотья. Когда мы поравнялись с туснак-хана, все грузины столпились на одном конце крыши и принялись рассматривать меня, как какую-нибудь редкость, переговаривая что-то между собой.

— Откуда, земляк, Бог принес тебя? — спросил меня один из них по-русски.

Я не ответил ничего, да и некогда было отвечать ему. Енус почему-то стал торопить меня, чтобы я шел за ним скорее. Я продолжал идти вдоль улицы молча, рассматривая хаотическую архитектуру построек мюридов.

— Вот мой сарай, — сказал Енус, поворачивая во двор, окруженный со всех сторон жилыми строениями саклей. На дворе Енуса копошились два истрепанных и довольно грязных субъекта.

— Вот вам кунак (гость), — сказал, смеясь, Енус двум грязным субъектам.

Субъекты выпрямились, искоса посмотрели на меня и, не сказав ни слова, принялись опять всяк за свое дело: один — колоть дрова, другой — сгребать навоз.

— Пипа! — обратился Енус к одному из субъектов, седому старику.

Пипа оторвался от дела, выпрямился и молча посмотрел на Енуса.

— Пипа! — повторил Енус. — Покажи баранчук ваша сарай. Она устал. Его нужно лежит там.

Пипа бросил топор, которым он колол дрова, и пошел в угол двора, не сказав мне ни слова. Енус сделал мне рукой жест, выражающий, чтобы я следовал за Пипой. Я пошел.