Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

барашек был жив, сильно хрипел и судорожно подергивался всем своим маленьким существом. Утолив несколько свой смертельный голод, я оторвался от раны, чтобы немного перевести дух. Вдруг влево от меня, сквозь густую чащу леса мелькнула какая-то светлая точка вроде небольшой звездочки. Я начал внимательно всматриваться в ту сторону. Точка увеличилась — и наконец ясно обозначилось, что там горел огонек. Я чрезвычайно обрадовался той давно мной желаемой находке.

«Теперь у меня будет славное жаркое!» — подумал я, вскакивая на ноги. Затем, не теряя времени, я взбросил свою измученную жертву на плечи и быстро зашагал по направлению к светящейся точке, поминутно натыкаясь на пни и валежник.

Хотя я и был уверен, что это огонь чеченских косарей, разложенный и оставленный ими на одной из полянок, но при всем этом я стал подкрадываться к огню с осторожностью шакала, высматривая, нет ли там кого-нибудь из чеченцев. Предосторожность моя оказалась совершенно напрасной. На поляне не было никого, только вспыхивали догоравшие дрова у трех небольших копен сена. Убедившись в своей безопасности, я подбежал к угасавшему уже огоньку, сложил с себя все еще хрипевшего барашка, набрал сухого валежника, и через четверть часа на поляне горел яркий костер, на угольях которого коптел и жарился целиком мои барашек.

Минут через пять, когда на барашке обгорела вся шерсть, а кожа его достаточно поджарилась, я выхватил его из огня и принялся обрывать зубами пропеченные места кожи.

Наевшись досыта, я сел перед обгорелым и истерзанным трупом барашка и, вспомнив о моих варварских проделках с этим незлобливым созданием, принялся плакать так горько, как могут плакать только одни дети.

— Если бы ты знал, как я был голоден, то ты, конечно, простил бы меня за все мои варварские с тобой поступки, — говорил я, захлебываясь непритворными слезами.

Выплакавшись таким образом и как бы очистив этим свою совесть, я несколько успокоился и меня начал тяготить сон. Я пошел, влез на копну, зарылся в нее и, втягивая в себя душистый запах сена, заснул глубоким сном.

На другой день, рано утром меня разбудил ужасные вой и ожесточенная драка целой стаи шакалов, толпившихся около потухшего огонька. Вглядевшись хорошенько, я с ужасом увидел, что эти пронырливые зверьки энергично тормошили моего барашка. Я в негодовании схватил хворостину и бросился на непрошенных гостей с небывалой до того времени во мне отвагой. Завидя меня, шакалы струсили и разбежались. Но, увы, от барашка остались только одни обглоданные кости. Делать было нечего, я послал вслед похитителям несколько тысяч проклятий, да так с тем и остался на весь день.

Занялась утренняя заря. Туман стал подниматься кверху. Я, не желая быть застигнутым чеченцами, которые, по всей вероятности, должны были скоро прийти для уборки сена, поторопился углубиться в лес и пошел опять по каким-то непроходимым топям и дебрям, стараясь отыскать дорогу, ведущую к крепости Чахкири. Долго я ходил в темной лесной глуши. Наконец, с восходом солнца я добрался до высокой лесистой горы и начал взбираться на нее, цепляясь за тонкие и крепкие прутья мелкого кустарника. Взобравшись на самую вершину горы, ярко освещенную лучами восходящего солнца, я сел, чтобы немного отдохнуть, осмотреться и сообразить, где я нахожусь в настоящее время. Однако при всем нетерпеливом желании удовлетворить мое любопытство не оказалось никакой возможности. Сплошной и густой туман решительно закрыл всю окрестность. Отчаявшись узнать хоть приблизительно, далеко ли я ушел от Веденя, я побрел по хребту горы, направляясь к западу. Пройдя шагов двести, я заметил в стороне, почти около самого ската горы, огромное дерево с какими-то плодами.

«Никто, как Бог», — подумал я, направляясь к этому дереву. Подошел к дереву — и замер на месте. У самого корня, окруженный множеством спелых плодов, спал огромнейший медведь, пришедший, как видно, полакомиться и здесь же заснувший. Я так испугался этой неожиданной встречи, что вскрикнул и пустился бежать от дерева что только было во мне силы. Отбежав шагов на сотню, я, к моему ужасу, услышал тяжелый, увесистый топот погони за мной медведя; я бросился в первый попавшийся мне на глаза куст папоротника и притаился в нем. Через несколько мгновений медведь подбежал и, обнюхав, повернул меня, довольно грубовато, истинно по-медвежьи, своей могучей лапой вверх лицом. Я открыл свои, бывшие до того закрытыми глаза и, о ужас, встретился со страшными, налитыми кровью глазами медведя, стоявшего над моей головой. Я оцепенел в ожидании неминуемой смерти.

«Вот он начнет трощить мою голову! Медведи любят мозг», — смутно мелькнуло в моем сознании.

Зверь еще раз обнюхал меня своим подвижным носом, раздувая свои кровавые ноздри, и отошел от меня — видимо, был сыт. Затем мне послышалось, как он, спускаясь по лесистому скату горы, издавал глухое рычанье с трескучими перекатами, наподобие отдаленного грома. Еще две-три минуты спустя — и рев медведя раздавался уже далеко от меня. Я вскочил на ноги и снова пустился бежать как безумный. Долго я бежал по хребту горы, опасаясь вторичной погони за мной медведя, и, наконец, упал в изнеможении.

Отдохнув и успокоившись, насколько это было возможно в тогдашнем моем положении, я вернулся снова к дереву, не опасаясь более встречи с медведем. Фруктов на дереве и под деревом оказалось чрезвычайно много, и я, позавтракав ими и набрав порядочное количество еще в запас, отправился дальше по хребту этой горы, надеясь увидеть крепость Чахкири.

На вершине горы я взобрался на самое высокое дерево, откуда легко было видеть всю окрестность на несколько верст кругом, но русской крепости нигде не было видно и следов. С отчаянием в сердце спустился я вниз и, потеряв всякую надежду прийти когда-либо к желаемой цели, начал спускаться с горы без всякого определенного плана. У подножия горы я вдруг набрел на какую-то просеку, похожую на бывшую когда-то дорогу, теперь заброшенную и поросшую высокой травой и мелким кустарником. Мне почему-то пришло в голову, что эта дорога должна пролегать недалеко от русской крепости, а быть может, она идет и в саму крепость. Уверив себя в непреложности моих соображений, смело и бодро я пошел по этой дороге.

Долго я шел по этой полузаросшей просеке, в чаянии когда-нибудь миновать густые заросли и выйти на горную дорогу. Но вот день клонился уже к вечеру, а заросли по моему пути не только не прекращались, но как будто становились все гуще и гуще.