Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Итак, я решился еще раз попытаться бежать от этих нехристей. Удостоверившись предварительно в том, что чеченец, действительно, заперся в свою саклю с непременным намерением лечь спать, я вскочил со своего холодного, жесткого ложа, сняв с девой ноги кольцо лошадиных пут, выгреб из камина горящие дрова и угли и начал карабкаться вверх по трубе, не обращая внимания на ожоги, причиняемые моим рукам и ногам раскаленной глиной.

Через несколько минут довольно трудного путешествия по трубе я выбрался, наконец, на земляную крышу сакли. Ночь вполне благоприятствовала мне. Густой и непроницаемый туман, с легкой изморозью, скрывал все окружающие предметы. Я осторожно спрыгнул с сакли и направился было к лесу, но не успел сделать и десяти шагов, как меня окружила целая стая собак-овчарок. Защищаться от них у меня не было никакого оружия, даже простой палки. Что тут делать? За пазухой у меня был некоторый запас кукурузных галушек, которые так кстати и послужили мне умиротворительным средством для этих зубастых церберов. Я начал оделять собак этими галушками. Это подействовало на голодных псов довольно благотворно. Они сначала дружно бросались всей стаей за каждой брошенной мной галушкой, но потом, вероятно из ревности друг к другу, между ними завязалась отчаянная драка. Я, воспользовавшись этой благоприятной для меня междоусобицей церберов, поторопился достичь опушки леса и углубиться в чащу.

Очутившись в лесу, я наудачу побрел по отлогому лесистому скату. Через час я спустился в крутой овраг, на дне которого пробирался небольшой ручеек.

Будучи еще у Енуса, я не раз слышал от Пипы и Зюзьки, что всякая горная речка впадает в Каспийское море. «Стало быть, — думал я, — если придерживаться течения этого ручейка, то я непременно выйду в русскую страну». Я пошел вдоль ручья. Между тем оставшаяся на моей правой ноге кандала ужасно мешала моим движениям. Мне во что бы то ни стало нужно было сбросить ее. Я остановился, достал из ручья булыжник, сел на землю, приладил замок, которым были заперты кандалы, на камень и принялся разбивать его. Но не успел я сделать несколько ударов, как те же собаки с ужаснейшим лаем окружили меня снова, а вслед за ними показались две человеческие фигуры.

— Эй, дурряк! Зачем качты (бежал)? — сказал чеченец, от которого я удрал.

Я так, с поднятым вверх булыжником, и замер на месте. Неожиданность так поразила меня, что я некоторое время совершенно бессознательно смотрел на бесновавшихся около меня собак и на подошедших ко мне чеченцев.

— Зачем разбил мое железо! — сказал чеченец, давая мне несколько довольно увесистых подзатыльников. Потом схватил меня за волосы и поставил на ноги. — Пошел в сарай! — сказал он, вынув кинжал и слегка покалывая им обнаженные места моего тела.

Я повиновался, и мы все трое, в сопровождении собак, отправились обратно в аул.

Второй чеченец все время шел молча, только изредка, как бы про себя, произносил сердито:

— Эй, гяур-керестень. Эй, дэле мостагата керестень.

Но только мы вошли в лачугу, как хозяин сакли обратился ко мне с вопросом:

— Знаешь этого джигита? — спросил он, указывая на второго чеченца.

Я взглянул — и остолбенел. Это был тот самый чеченец, с которым мы загораживали копну сена и от которого я убежал, спрыгнув с обрыва.

Между тем чеченцы, взглянув на меня при свете огня, принялись смеяться самым заразительным смехом. Один из них побежал в саклю и принес оттуда зеркало.

— Посмотри, посмотри, Иван, какой ты хороший баранчук, — сказал он, подавая мне зеркало и заливаясь снова звонким смехом.

Я посмотрел в зеркало. Действительно, было над чем посмеяться. Как я ни был грустен по милости последней неудачи, но, взглянув на свою физиономию, расхохотался во все горло.

Все лицо мое было разрисовано сажей самым потешным образом. Я попросил было умыться, но мне было отказано в этом. Тогда я принялся вытирать лицо рукавом бешмета, но, как видно, я еще больше выпачкался, потому что чеченцы снова залились простодушным смехом.

Когда они немного приутихли, я, пользуясь их веселым расположением духа, полюбопытствовал узнать, как им удалось так скоро проведать о моем побеге?

Чеченец-хозяин рассказал мне следующее:

— Я лег уже спать, — говорил он, — когда услыхал лай собак, но не придал этому большого значения, потому что скоро опять все стихло. Спустя некоторое время собаки снова залаяли, на этот раз они залаяли сильнее. Тогда я вышел из сакли и увидел чеченца, который, подойдя ко мне, спросил: «Я слышал, что ты поймал одного беглого русского?» — «Поймал, — говорю я. — Вот он лежит у меня в кунацкой (в гостиной). Зачем тебе его?» — спросил я.

«От меня, — говорит, — убежал один русский, так я думал, не он ли попался тебе». — «Пойдем, — говорю, — посмотрим: быть может, и он».

Пришли в кунацкую, а там только головешки одни.

«Вот тебе и сари гяур (серый гяур), — сказал я, — убежал…»

Мы взяли собак, да за тобой, ну по следам сейчас же и нашли тебя, — заключил чеченец с хвастливой и самодовольной улыбкой.

«Да, верно, уж не избежишь того, что предназначено судьбой, не уйти мне от них», — решил я, ложась на голый пол около камина.

Чеченцы тоже рассудили остаться в этой конуре и расположились один около меня, у камина, другой у самых дверей, принимая все предосторожности на случаи нового покушения моего к побегу.

На другой день, утром, мы все трое отправились в чеченский аул Ведень, к наибу Идилю. Чеченский аул Ведень был расположен от шамилевского аула Ведень, который собственно назывался горцами Дарго, версты за две к северу. От этого же чеченского аула Ведень приняла имя и шамилевская резиденция, именовавшаяся прежде Новый Дарго.

Мы прибыли в аул как раз к полудню. Наиб Идиль, окончив свою полуденную молитву, возвращался из мечети. Чеченцы представили меня наибу в том виде, в каком я был после путешествия через трубу камина. Первый чеченец, с которым мы огораживали копну сена, рассказал о моем побеге и о том, как я бросился с обрыва. Наиб слушал донесения с величайшей важностью и вниманием.

При каждом убедительном доводе доносчика он искоса взглядывал на меня и произносил обычное у всех чеченцев восклицание:

— Эй, дэле мастагата керестень.

Выслушав рассказы своих подданных, наиб отпустил их домой, а меня приказал заковать и посадить в свою гундыню.

Часа через полтора дверь гундыни отворилась и какой-то