Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Подходя к углу просеки, я, вместо ожидаемой мной торной дороги, вдруг наткнулся, почти носом к носу, на двух вооруженных чеченцев и чеченку с огромным кожаным мешком за спиной.

Увидев их, я бросился было в лес, чеченцы между тем, заметив мое намерение ускользнуть от них в лес, мгновенно направили мне вслед дула своих винтовок.

Сообразив невыгодность и опасность своего положения, я повернул назад и пошел прямо на чеченцев, принимая совершенно веселый и беспечный вид, как будто я вовсе не беглец и встреча с ними нисколько не смутила меня.

— Маршавало-хо, — приветствовал я чеченцев, стараясь как можно быстрее проскользнуть мимо их.

— Марше-хили, могыш-хили, — сказал, смеясь, один из чеченцев, схватив меня за шиворот. — Куда пошел, дурряк? — спросил схвативший меня чеченец.

Я понес было разную околесицу, но чеченец, как видно, вовсе не был расположен слушать мои нелепые и сбивчивые доводы. Он взял меня за плечи, повернул лицом к пройденному мной пространству и, дав мне предварительно пинка, произнес довольно внушительно:

— Пошел моя сарай, дурряк-гяур!

Много рассуждать было нечего — я повиновался, и мы все четверо тронулись в путь, обратно по той же дороге, по которой я шел прежде.

Я шел впереди, чеченцы и чеченка следовали за мной, по временам допрашивая меня ломаным русским языком, откуда я бежал и кто мой хозяин. Я попробовал было еще раз уверить их совершенно в противном, но все было напрасно: чеченцы, желая мне дать понять, что все мои слова они принимают за чистую ложь, подняли руки ко рту, подули на свои ладони и замотали ими по воздуху. Это означало полное их недоверие к моим словам.

После этих неудачных попыток уверить чеченцев в том, что я не беглец, я покорился своей участи и молча начал взбираться на гору.

«Сколько нужды, сколько лишений, сколько смертельных опасностей перенес я в эти четыре дня моего бегства, чтобы снова попасть в руки чеченцев», — думал я, шагая впереди моих новых хозяев.

Мы взобрались на вершину горы, с которой видны были весьма на далеком расстоянии какие-то постройки.

— Иван, — окликнул меня один из чеченцев.

Я оглянулся.

— Вон там русска енерал сидит, — сказал он, показывая на видневшуюся вдалеке груду построек.

Я вгляделся и пришел к ясному убеждению, что, действительно, то была русская крепость. При этом сердце мое забилось тревожной радостью.

«Вот если бы теперь удалось убежать мне от этих чеченцев, тогда я, без сомнения, достиг бы этой крепости менее чем в одни сутки…»

— Пошел сюда, Иван, — сказали мне чеченцы, поворачивая с вершины горы влево.

Мы начали спускаться под отлогий и лесистый скат напрямик, без малейшего признака дороги или хоть даже тропинки. Минут через десять послышался лай собак и затем показалась небольшая площадка с разбросанными по ней деревянными саклями.

— Вот это наш аул, а вот моя сарай, — сказал мне один из чеченцев, показывая на одну довольно невзрачную саклю.

Затем чеченцы распрощались: один пошел дальше в аул, а оставшийся чеченец с чеченкой ввели меня под навес своего сарая.

— Иван, надо работать агач (рубить дрова), — сказал чеченец, подавая мне топор.

Я взял топор и начал молча рубить сухие пни, лежавшие у навеса.

— Эй, гяур-керестень! Эй, дурряк урусский! — восклицал чеченец, смотря на мои неловкие взмахи топора. — Тащи агач в сарай, — приказал он по окончании моей работы. Я повиновался. — А эта тащи в эта сарай, — сказал он, указывая мне на другую, сравнительно меньшую дверь сакли.

Я забрал остатки дров и понес в указанную чеченцем саклю.

Это была конура не более квадратной сажени, с крошечным отверстием вместо окна и с турлучной трубой вместо камина, пред которой была разостлана изодранная на клочки шерстяная тряпка, исправляющая должность коврика. Вошедший за мной в конуру чеченец приказал мне разводить огонь, а сам вышел, предварительно заперев дверь снаружи деревянной задвижкой. Раздувая огонь, я как-то невольно взглянул в турлучную трубу. Труба была довольно широка.

«Здесь можно вылезть», — подумал я, измеряя глазами вышину трубы.

В это время дверь конуры снова отворилась и вошел чеченец, держа в руках железные кандалы.

— Давай свои нога, я положит на них железа, — сказал он с улыбкой, кичась своей предусмотрительностью.

Я протянул ему свои ноги. Чеченец заковал меня и вышел из конуры.

— Вот так лючше, Иван, будет юхлаи (спать), — сказал он, запирая дверь на задвижку.

По уходе чеченца я начал рассматривать свое новое украшение. Это было не более как железное лошадиное путо с двумя широкими свободными кольцами. Рассматривая их, я заметил, что левое кольцо довольно свободно слезало с ноги.

«Дело еще не совсем пропало, — подумал я после этого открытия. — Можно еще раз попробовать счастья убежать, если представится к тому удобный случай».

Решив таким образом, я притворился спящим.

Часа через полтора вошел ко мне чеченец. Он держал в руках огромную деревянную чашку, в которой дымились несколько кусков вареной тыквы и около десятка кукурузных галушек.

— На, кушай, Иван, а потом спи, — сказал он, подставляя мне чашку с тыквой и галушками.

Я начал ужинать. Во все время моего ужина и после чеченец неумолкаемо беседовал со мной о разных предметах, как то: о русском падишахе, о генералах, офицерах и о множестве солдат в сари-чекмень (в серых шинелях), которых чеченец называл самыми жалкими байгушами (бедными), потому, как он выражался, что они, хотя люди и военные, а не имеют порядочного оружия.

— Ну что можно сделать одним ружьем? — насмешливо говорил он. — Уж какой это джигит (удалец)?… Идет на войну с одним ружьем, да и то самое простое, без всякой серебряной подчернетью оправы. Вот наша джигит так джигит. У него есть ружье и шашка, кинжал и два пистолета — и все это в серебряной оправе подчернетью. Вот это так джигит. Одно слово, три русских солдата и один наш чеченец — и тогда русский пропал совсем, — сказал он с гордостью.

С этими словами чеченец вышел из конуры и запер меня на задвижку.

Я подложил в камин дров, спрятал за пазуху оставшиеся кукурузные галушки и растянулся на голом полу, притворяясь по-прежнему спящим.

Спустя часа два дверь конуры тихо скрипнула и из-за нее, осторожно просунутая, показалась бритая голова чеченца; увидев меня беспечно спящим, он также тихо и осторожно затворил дверь и