Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Не успел я предстать перед наибом, как решители судеб, взглянув на меня, залились громким смехом. Смотря на них, даже серьезный и важный наиб Идиль и тот засмеялся, потряхивая, как козел, выкрашенной в коричневый цвет бородой. Одна из чеченок, также смеявшихся не менее прочих, встала со своего места и вынесла мне из сакли кувшин воды.
Я умылся и снова предстал пред наибом. Рыженький субъект, оказавшийся русским, бежавшим в горы солдатом и служившим у Идиля батраком, начал снимать с меня допрос и передавать мои ответы наибу.
Допрос начался не с собственной моей личности, так как личность русского человека не имела никакого значения между правоверными, а с лица, именуемого ими «хозяином», у которого я жил. Я сказал, что жил у Енуса, а бежал затем, чтобы пробраться в русскую крепость.
По окончании допроса наибский батрак передал мне, что Идиль пошлет горца к Енусу с вопросом: желает ли он взять меня опять к себе или нет? Если желает, то пусть пришлет за мной, в противном случае наиб распорядится со мной по своему усмотрению.
— А что со мной сделает наиб, если Енус откажется взять меня? — спросил я батрака.
— Прикажет убить, — сказал хладнокровно батрак, узнав предварительно мнение Идиля.
«На моей родине точь-в-точь поступают так с одними бродячими собаками», — подумал я и пошел вслед за приглашавшим меня батраком опять в гундыню.
После побега
«Дни мои, а может быть, и часы сосчитаны, — думал я, сидя в гундыне наиба Идиля. — Теперь, наверное, роль моя на жизненном театре уже окончена, и меня через несколько часов сведут с подмостков в могилу», — размышляя таким образом, мне чрезвычайно сделалось грустно, что так ничтожна и коротка была моя роль, назначенная мне вечной премудростью.
Но тревоги и опасности, перенесенные мной в эти дни, так утомили меня физически и нравственно, что эти мрачные мысли не могли надолго сосредоточить моего внимания.
Я вспомнил о Зайнаб… «Она, — думалось мне, — могла бы спасти мою жизнь. Но к чему бы повело?… К прежним моим отношениям с ней, за которые, в конце концов, я должен погибнуть от руки моего благодетеля».
Так или иначе, а смерть неминуемая… Но жизнь во мне била кипучим ключом… Я жаждал свободы и жизни. Но как ее отвоевать? Как отстоять свои права на жизнь, которая находится в руках полудикого и варварского народа?…
«Нет никакого выхода, — решил я, после некоторого размышления. — Надо покориться моей неизбежной участи, хотя против желания и воли».
Решив таким образом, я начал приготовляться к предстоящей мне смерти, благоговейно перечитывая все те молитвы, которым научен был еще в детстве.
Горяча была в это время моя молитва и вера в предопределение Вездесущего, обильны были мои слезы и рыдания, призывая Его на помощь к себе, беззащитному. Наконец я выплакался, тоска и отчаяние, давившие мне грудь, как тяжелый камень, спали с души, и я взглянул на предстоящую мне смерть, мало того, как на нечто неизбежное, но как на нечто вожделенное, успокаивающее от всех житейских порабощений.
В это время стукнул замок на двери гундыни и на пороге показалась рыжая фигура наибского батрака.
— Что тебе нужно? — твердо спросил я, как человек, которому ничто уже не страшно. — Пришел за моей душой?
— Черт ли мне в твоей душе! — гневно отвечал он. — Мне бы дело делать, а тут вот путайся с тобой, чертенком… Постоянно от дела отрывают, как будто для какого барина… Иди! Тебя зовет Енус, твой хозяин.
— Енус приехал! — вскричал я, пораженный неожиданностью этого известия.
Известие это и смутило, и обрадовало меня.
Я пошел за батраком. Подходя к наибской сакле, я издали увидал доброе, с жиденькой клинообразной бородкой лицо Енуса. Он сидел с наибом рядом и о чем-то горячо рассуждал, сильно жестикулируя своими крошечными руками.
— Ге-ге-ге, дувана, Иван, — сказал он с сострадательным упреком, покачивая головой. — Зачем убежал? — спросил он меня со всегдашней своей добродушной улыбкой.
Я молчал.
Енус обратился к наибскому батраку и приказал ему передать мне, что он, Енус, вовсе не гневается и не винит меня за побег, потому что своя родина и свобода всякому дороги, что он даже был бы много доволен, если бы услыхал, что я благополучно достиг русской крепости, но, что его пугало и огорчало именно то, что я, не зная ни дорог, ни местности, мог заблудиться и умереть с голоду и прочее.
— Енус — хороша человек, а Иван нехороша, — сказал Енус, встав со своего места и весело потрепав меня по плечу. — Теперь пойдем ко мне домой. Тебе надо хорошенько поесть, поспать, — сказал добряк Енус, с грустным выражением лица посмотрев на мои жалкие лохмотья и на исцарапанные ноги. Затем, сняв с меня кандалы, он усадил меня на свою лошадь и повел ее за повод к аулу Ведень.
Такое участие Енуса ко мне, русскому, неслыханное между его соплеменниками, просто отуманило меня.
«Что за добрая душа у этого человека, — думал я. — Это просто гуманный европейский философ, а не горец, соплеменник полудикого народа».
— Эй, дувана Иван. Зачем бежал? — с участием повторил между тем Енус, медленно переваливаясь с ноги на ногу всем своим маленьким туловищем, впереди меня ведя за повод лошадь…
И когда мы въехали во двор Енуса, то все его семейство вышло из сакли полюбоваться на мои лохмотья, как на какую-нибудь невиданную ими редкость. Мне ужасно хотелось встретить взгляд Зайнаб и прочесть в нем ее приговор, но ее не было тут. Я слез с лошади, привязал ее к столбу и пошел в свою прежнюю конуру. Через час вошел ко мне Енус и, передав мне кувшин теплой воды с узлом белья и повторив еще раз свое обычное: «Эй, дувана Иван, зачем бежал», — отправился в свою саклю.
Я развернул узел, в котором оказалось старенькое, но довольно чистое белье и пара осеннего платья вместе с желтыми чувяками.
Пришел вечер. Чернорабочая девка принесла мне ужин. Мы, то есть Пипа и Зюзька, которые тоже возвратились с работы, поужинали и легли спать. В этот вечер Зайнаб не потребовала меня сопровождать ее в хлев доить буйволиц. Ясно,