Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Утром я проснулся довольно поздно. В конуре нашей, кроме меня, не было уже никого.

Вдруг дверь конурки отворилась и на пороге показалась плутоватая, густо окаймленная вплоть до ушей серовато-рыжей бородкой физиономия какой-то неизвестной мне личности.

— Извините, пожалуйста, что я, быть может, не вовремя вас побеспокоил, — сказал вошедший с подобострастной улыбкой.

Я с удивлением посмотрел на него.

— Позвольте узнать, с кем имею честь говорить? — спросил я.

— Мое имя — Идрис. Я, знаете ли, начальствовал некоторое время над солдатами русско-шамилевской слободки. Но тут явились, знаете ли, завистники, начали на меня клеветать и, наконец, всякими неправдами успели поколебать доверие Шамиля. Теперь я живу без всякого занятия, но это, я уверен, продлится недолго. Шамиль поймет когда-нибудь мои заслуги и опять обратит на меня свое милостивое внимание. Я, знаете ли, вообще человек бескорыстный, никого напрасно не обижу, а ведь солдат — дурак: они не понимают этого. Для них чем начальник строже, тем лучше.

«Так это самый-то и есть Идрис, претендент на капельмейстерскую должность при шамилевском дворе, — подумал я про себя. — Знаю, брат, что ты за зверь».

— Теперь там, в русско-шамилевской слободке, кажется управляют Гассан и казак Абдулка, — сказал я вслух, обращаясь к Идрису.

— Да-с. Теперь они управляют там. Ребята тоже очень хорошие, добрые, честные, но уж чересчур милостивые к своим подчиненным. Я часто браню их за это… Ведь они оба закадычные друзья мне. «Балуете, — я говорю, — вы своих подчиненных…» А ведь солдат — дурак. Понимаете?

«Понимаю», — подумал я, хорошо зная, как Абдулка с Гассаном балуют своих подчиненных.

— Так позвольте же узнать, — спросил я, — о цели вашего посещения.

— У меня… — сказал он нерешительно, — есть для вас весьма интересное дело, а также и для ваших дорогих родителей.

— А разве вы знаете моих родителей?

— Помилуйте-с. Как же не знать ваших родителей. Ведь таких-то вельмож, как ваши родители, можно сказать, не много найдется.

«Что за чепуху порет он? — думал я, слушая непонятную мне галиматью Идриса. — Тут, верно, кроется какая-то ошибка или чья-нибудь злая насмешка надо мной».

— Да вы, господин Идрис, за кого принимаете меня? — спросил я, желая хоть сколько-нибудь уяснить себе суть этого дела.

— Как за кого-с? Ведь ваша фамилия, кажется, такая-то? — сказал он, назвав мою фамилию.

— Да, — подтвердил я.

— Так нам больше ничего и не надо-с. Мы уже имеем кое-какие письменные сведения от ваших родителей.

— Позвольте узнать содержание этих писем?

— Здесь я не скажу вам этого, а вот пойдемте ко мне обедать, там и узнаете.

— Я пока не могу отлучаться со двора Енуса… Я был в бегах и меня только вчера привели сюда.

— Все это я знаю. Вам одним отлучаться нельзя, а со мной вас отпустят хоть на край света. Я был уже у Енуса, и он разрешил вам идти со мной.

Эта бессмысленная путаница Идриса до того заинтересовала меня, что я никак не мог отказать себе позабавиться, в свою очередь, над чьей-то ошибкой, если только существовала она.

Через десять минут мы были уже у Идриса. В сакле все было прибрано по-праздничному. На красном войлочном ковре, разостланном посреди глиняного пола, дымился обед на двоих. Мы, в виде вступления к предстоящей нашей беседе, молча принялись за копченые бока вареной баранины и за кукурузные галушки.

Когда кончился наш обед и подали нам по деревянной чашке калмыцкого чаю, в саклю вошла какая-то женщина, закутанная с ног до головы широкой белой чадрой. При появлении этой женщины Идрис почтительно встал, уступая ей свое место. Я последовал его примеру.

— Вот эта особа, которую вы видите, — сказал с иезуитской вкрадчивостью Идрис, обращаясь ко мне, — Бахтун, жена нашего достопочтеннейшего праведника, устаз-ад-дыни (мастер религии). Этот духовный сан много выше, чем сан русского митрополита, — добавил Идрис, гордясь своим знакомством с такими важными особами.

«Потому-то он и женат, что выше нашего митрополита», — подумал я, кланяясь Бахтун.

— Теперь приступим к делу, — сказал Идрис. — Изволите ли видеть, Бахтун получила письмо из Хасавюрта от своего брата, служащего переводчиком при генерале бароне Николаи. В письме этом он описывает ваши лета, рост и еще некоторые другие приметы и, между прочим, просит ее убедительно, чтобы она во что бы то ни стало, отыскав вас, взяла к себе и постаралась бы улучшить ваше здесь пребывание, а если вы пожелаете возвратиться на родину, то чтобы она способствовала вашему побегу.

Я взглянул на Бахтун, как бы желая спросить ее: правда ли все это, что сказал мне Идрис? Бахтун, поняв мой вопрос, кивнула утвердительно головой и начала что-то говорить Идрису, гнусавя, как наши староверские богомолки. Эта гнусавость, как я узнал впоследствии, принадлежит исключительно горянкам-аристократкам.

После чего Идрис передал мне следующее:

— Если вы согласны на это, — сказал он, — то Бахтун сегодня же пойдет к Шамилю и будет просить, чтобы он позволил ей взять вас от Енуса к себе, а дальнейшую вашу участь она устроит, как вы пожелаете сами.

Что было делать? Ясно, что тут кроется какая-то запутанная ошибка.

«Но авось, — думал я, — не поможет ли мне эта невинная ошибка выбраться из этого варварского народа…» Я решился воспользоваться этим случаем, о чем объявил Идрису.

После этого Бахтун немедленно же отправилась к Шамилю просить его позволения взять меня к себе.

Оставшись вдвоем с Идрисом, я спросил его:

— Каким образом брат Бахтун узнал обо мне, тогда как я вовсе не знаю его?

— Все это дело ваших высокопоставленных родителей, — сказал Идрис глубокомысленным и важным тоном.

Я закусил губу, чтобы не расхохотаться.

— Вы уверены в том, что Бахтун сдержит свое слово и даст мне проводника до русской крепости? — спросил я его.

— В этом будьте уверены. Я все устрою. Только, когда будете в доме ваших знаменитых родителей, не забудьте моей заслуги, помогите бедному отцу, обремененному многочисленным семейством, — сказал Идрис заискивающим голосом.

— О, что касается до этого, то будьте совершенно покойны, — сказал я покровительственным тоном.

Условившись таким образом, мы с Идрисом расстались очень довольными друг другом.

К Енусу я вернулся довольно поздно. Зайнаб, как видно, разгневалась не на шутку, потому что она и в этот вечер не требовала меня сопровождать ее в хлев на дойку буйволиц.

На другой день я еще спал, как ко мне прибежал Идрис.

— Я пришел сообщить вам печальную новость, — сказал он, садясь напротив камина.

— Что такое? — спросил я.

— Вы ведь знаете, что Бахтун вчера пошла просить Шамиля насчет вас.