Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Что же касается до формы изложения, то, разделяя рассказ на главы, я даже и в этом случае не поступал произвольно, а покорялся необходимости, указанной мне сложностью и разнообразием эпизодов.
Е. В.
Часть первая
I
Первые слухи. — Впечатления в Тифлисе. — Несколько фамильных подробностей. — Кахетия и Цинондалы. — Обычные и случайные цинондальские жители.
Первый слух о нападении лезгин на Кахетию достиг Тифлиса утром во вторник, 6 июля. Все в городе были изумлены дерзостью хищников, никогда прежде не решавшихся переходить Алазань; но изумления и все другие чувства, естественно возбужденные страшным известием, уступали место истинному, глубокому, всеобщему соболезнованию о бедственной судьбе семейств князя Орбелиани и князя Чавчавадзе, похищенных лезгинами из Цинондал, родового имения князей Чавчавадзе.
В первое время никто не знал подробностей похищения, а потому никто не рассуждал, никто не делал никаких заключений: все были до какого-то онемения поражены печальным событием. Городские жители встречались молча или обменивались лишь односложными фразами:
— Слышали?
— Слышал.
И затем уста как бы отказывались говорить о происшествии, чтоб еще раз не повторить или не подтвердить страшной существенности, которой не хотелось верить; а слух в то же время желал услышать что-нибудь похожее на опровержение…
Некоторые из тифлисских знакомых несчастного семейства, люди, давно состоящие на службе и принадлежащие к высшему тифлисскому обществу[20]. под влиянием первого впечатления горести выразили ее следующим образом: они изъявили готовность и просили разрешения ехать к Шамилю, чтоб, хоть ценой своей неволи, купить освобождение пленных княгинь и детей их. Разумеется, что этот план остался несбыточным хотя и благородным порывом самоотвержения…
Командовавший в то время войсками и управлявший гражданской частью на Кавказе и за Кавказом, всеми уважаемый генерал от кавалерии Н. А. Реад в письме своем к отцу пленниц, царевичу Илье Георгиевичу, выражал не менее искреннее и глубокое соболезнование.
Между прочим он писал следующее: «Богу угодно было сокрушить все меры человеческой предосторожности и допустить злодеев напасть на Кахетию, где первыми жертвами хищнического нападения сделались дочери и внуки вашей светлости.
Несчастье это безмерно, как и горесть, которой теперь поражено отеческое сердце вашей светлости! Считаю грустным долгом выразить глубочайшее мое прискорбие о великой утрате, ниспосланной на семейство ваше провидением; но в то же время не могу не утешать себя упованием, что не потеряна надежда на избавление злополучных членов семейства вашего из рук хищников. Провидение, поразившее детей ваших, а с ними и всех нас, конечно, не оставит ниспослать и способы к облегчению их участи…»[21]
Вот, в главных чертах, чем отозвалось в Тифлисе первое известие о пленении семейств князей Орбелиани и Чавчавадзе, в Тифлисе, где близкое соседство всегдашней войны уже так приучило жителей к кровавым хроникам!..
Такое сильное сочувствие бедствию двух княжеских семейств, конечно, прежде всего, было основано на всеобщем убеждении, что нет таких физических страданий и моральных унижений, которые не могли бы постигнуть беспомощных женщин с еще более беспомощными детьми в плену у врагов жестоких, непросвещенных, не знакомых с чувствами христианского сострадания или уважения к несчастию. На Кавказе хорошо знают, что такое плен у кавказских горцев! Но, кроме этой, так сказать, общечеловеческой причины соболезнования, в здешнем крае были еще и другие, особенные поводы к усилению всеобщей горести.
Две сестры-пленницы, матери шестерых маленьких пленниц и пленников, были дочери царевича грузинского и внуки последнего венчанного государя Грузии (Георгия XIII). Имена мужей пленниц — князя Орбелиани и князя Чавчавадзе — также имена здесь исторические и любимые. Все знали, любили и уважали генерал-майора князя Илико (Илью) Орбелиани, геройской смертью павшего от раны, полученной в сражении под Баш-Кадыкляром[22]. Все помнили последние и прежние подвиги доблестного молодого генерала, бывшего достойным представителем высшего в Грузии сословия, того сословия, которого истинным украшением всегда были также и князья Чавчавадзе.
Права происхождения и заслуг отечеству со стороны этих двух, как и других, почетнейших фамилий в настоящем случае сделались важными правами на особенное народное сочувствие к постигшему их несчастию.
Наконец, для жителей здешнего края, взвешивавших и изменявших всю великость бедствия пленниц, немаловажным поводом к особенному соболезнованию были и обстоятельства, предшествовавшие их бедствию. Всем в Тифлисе более или менее было известно, в какой степени уже и без того была несчастлива в своей участи княгиня Варвара Ильинична Орбелиани; что последний разразившийся над ней удар судьбы застиг ее неоправившейся еще от другого недавного и не менее тяжкого удара; что только через полтора года после замужества и за полгода до несчастного плена княгиня схоронила своего обожаемого мужа в одной могиле с первенцем-сыном[23].
Люди, знакомые со всеми этими обстоятельствами, невольно поражались жестокости испытаний, так быстро одно за другим падавших на слабую женщину, и невольно приходили к вопросу: какие же силы нужны человеку, чтоб перенести столько горестей, и чему еще должно подвергнуться в безотрадном плену растерзанное сердце молодой страдалицы?…
Но если прежние несчастья княгини Варвары Ильиничны Орбелиани могли быть поводом к усиленному всеобщему соболезнованию в настоящем случае, то, по странному противоречию, не менее важной причиной особенного всеобщего прискорбия было и долговременное прежнее счастье другой пленницы, княгини Анны Ильиничны Чавчавадзе. Казалось, что удар бедствия встретить сердцем, не знававшим в жизни ни одного скорбного впечатления, не менее трудно, как и встретить его сердцем, уже разбитым другими недавними несчастиями… Трудно даже решить, что труднее. Княгиня Анна Ильинична в семилетием замужестве за князем Давидом Александровичем Чавчавадзе не испытала ничего, кроме отрадных чувств счастливой жены и столько же счастливой матери. Общественное положение, совершенное семейное благополучие, полная и даже, можно сказать, роскошная обеспеченность в средствах к жизни и посреди роскошнейшей из провинций Закавказья — все это вместе могло скорее изнежить душу женщины, чем закалить ее для перенесения великого испытания. Короче сказать, как то, так и другое положение двух сестер-пленниц, казалось, одинаково требовало самых жарких, самых искренних проявлений общественного участия и действительно вызвало его не только в Грузии и Тифлисе, но и в целой России: пишущий эти строки имеет в руках своих бесчисленные тому доказательства[24].
Не меньшее участие возбуждал и сам владелец цинондальский, князь Давид Александрович Чавчавадзе, в несколько дней потерявший почти все