Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Ну так, видите ли, он не только не согласился отдать вас ей, но даже вынудил ее высказать ему о вашем высоком происхождении и о том, что родители ваши желают во что бы то ни стало выкупить вас. Теперь дела наши плохи! — печально заключил Идрис.

Я так был ошеломлен этим оборотом дела, что на первый раз не нашелся сказать ни одного слова.

— Что теперь со мной будет, Боже мой?! — наконец простонал я в порыве глубокого отчаяния.

— Что будет?… Теперь Шамиль воспользуется вами сам, — подсказал Идрис.

— То есть как же это?

— Да так. Возьмет за вас такую же сумму, какую он взял за семейство Чавчавадзе и Орбелиани, и выдаст вас вашим родителям…

При последних словах Идриса в дверях моей конурки показалась какая-то зловещая фигура седого одноглазого старичонки с палкой в руках.

— Поди сюда, Иван, — сказал он хриплым голосом.

Я повиновался и пошел за ним.

Пройдя двор Енуса, мой одноглазый вожатый повернул направо и подвел меня к совершенно незнакомой мне сакле, под навесом которой сидел шамилевский переводчик Шах-Аббаз.

— Вы с сегодняшнего дня поступаете в число наших военнопленных, — сказал он, похлопывая какой-то свернутой в трубочку бумагой по ладони.

— Почему же это? — спросил я.

— Потому что вы наш пленный. Один раз вас взяли под Дашлагаром, а второй раз в Чечне. Это, пожалуй, еще ничего бы, но мы узнали из достоверных источников, что отец ваш очень богат и знаменит и желает выкупить вас, а потому вы с нынешнего дня будете содержаться в туснак-хана вместе с пленными грузинами. Вот вам наши условия. Если ваш отец в состоянии будет выполнить их — вас освободят. В противном случае сгниете в подземелье. Прощайте! Похлопочите скорее о выкупе, если не желаете заживо быть похороненным в могиле, — сказал он, уходя в свою саклю.

Я развернул бумагу, которую мне дал Шах-Аббаз. В ней было сказано, что я обязан внести за свою свободу двенадцать тысяч рублей исключительно серебряной монетой и возвратить в обмен себя восемнадцать человек самых отчаянных разбойников-мюридов, попавших к русским в плен во время своих разбойнических набегов и давным-давно сосланных в Сибирь на каторжные работы.

Прочитав это условие, я положительно остолбенел.

«Тут мне и пропасть!» — с отчаянием подумал я.

— Гайда (пойдем), Иван, — прохрипел одноглазый старик, теребя меня за рукав бешмета.

Я машинально повиновался.

Он отвел меня в туснак-хана и сдал на руки караульным.

Румянцев И. Н. В плену у Шамиля: Записки русского. СПб., 1877. T. 1. - 188 с.

Правдивая повесть о восьмимесячном и шестидневном (1854–1855) пребывании в плену у Шамиля семейств покойного генерал-майора князя Орбелани и подполковника князя Чавчавадзе, основанная на показаниях лиц, участвовавших в событии. В трех частях

Евграф (Евгений) Александрович Вердеревский (1825 — не ранее 1867) — русский писатель, журналист. В 1846 году окончил Царскосельский лицей, далее служил в Министерстве иностранных дел, в Перми, с 1853 года — на Кавказе при канцелярии кавказского наместника графа М. С. Воронцова. С февраля 1854-го по январь 1856-го — литературный редактор газеты «Кавказ». С 1858 года проживал в Москве, находясь в чине коллежского асессора. В последние годы жизни страдал душевной болезнью. С 1867 года находился на излечении в Нижнем Новгороде. Точная дата смерти неизвестна.

Автор работы «О народных праздниках и праздничных обыкновениях христианского населения преимущественно в Тифлисе» (1854), книги «От Зауралья до Закавказья. Юмористические, сентиментальные и практические письма с дороги» (1857), содержащей помимо пейзажных зарисовок и портретные типичных представителей того времени (к примеру, пятигорских отдыхающих).

Известен также как автор поэтических сборников «Дума Урала» (1854), «Стихотворения первой молодости» (1857). Одно из его стихотворений — «Происхождение Лафита» — приписывалось А. С. Пушкину.

Семействам и потомству князя Давида Александровича и княгини Анны Ильиничны Чавчавадзе и княгини Варвары Ильиничны Орбелиани посвящается

События, подобные названному в заглавии настоящего повествования, представляются людям просвещенных современных обществ как страшные, потрясающие анахронизмы, как полузабытые, почти сказочные предания невозвратных времен варварства, как отрывки из рассказов Фенимора Купера о тех кровавых ужасах, которые последовали за первым становлением европейских переселенцев с дикими, первобытными обитателями Северной Америки.

И просвещенные современные люди совершенно правы: события, подобные описываемому в этой книге, к счастью нынешних обществ, действительно уже походят на анахронизмы и в наше время возможны только лишь там, где, как на сцене героев Купера, еще существует близкое соседство варварства с просвещением, язычества или исламизма с христианством; а таких местностей почти уже нет в современной Европе, за исключением разве некоторых провинций Турции, где и до сих пор разыгрываются ужасающие драмы между подданными-христианами и их властителями-мусульманами.

Но такие именно местности, именно такие близкие соседства и столкновения жизни христианской и просвещенной с жизнью дикого варварства еще встречаются кое-где у окраин неизмеримой России; так, например, они существуют и на Кавказе.

Потому-то на Кавказе в XIX веке еще возможно и даже почти неизумительно все то, что уже несбыточно в остальном просвещенном мире и на что там взирают с искренним ужасом и болезненным участием.

Громами войны и миротворным влиянием цивилизации мало-помалу укрощается, покоряется на Кавказе то враждебное всякой цивилизации начало, которое под разными именами олицетворяется в диких племенах не покорных нам горцев.

И славная эта борьба, борьба русской цивилизации с гнездящимся в здешних горах варварством, неослабно длится к вечной славе России.

Но судьбы всякой борьбы переменчивы. Случайный успех, кратковременная удача бывают иногда и на стороне постоянно побеждаемого варварства, и тогда легко себе представить, чем спешит оно мстить христианству и просвещению за прежние, всегдашние свои поражения.

Рассказ о бедствии, постигшем в 1854 году семейства князей Орбелиани и Чавчавадзе, и есть не что иное, как яркая картина тех последствий, которыми всегда сопровождаются временные торжества всякого невежества над просвещением и которыми на этот раз сопровождалась одна из случайных и, в политическом значении, ничтожных удач враждующего с нами варварства Чечни и Дагестана.

Таково, по моему мнению, главное значение события — значение историческое.

Нет надобности прибавлять, что и другое его значение любопытно в высшей степени; что оно в первый раз открыло нам целый новый мир нравов, мир, доселе бывший для нас таинственным: все это само собой окажется в повествовании. Но небесполезно предварить читателя, что ни в содержании, ни в форме рассказа не допущено ни малейшего отступления от истины. Относительно содержания я, в настоящем случае, достигал всю важность