Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

На другой день, то есть 5 июля, на рассвете, поднялись и пошли далее. Княгиня помнит, что путешествие прямо началось с подъема на осыпавшуюся под ногами значительную земляную крутизну. Въехать на нее верхом на лошади не было никакой возможности; поэтому все шли пешком, цепляясь руками за кусты и деревья. Нина и еще другая молодая девушка, грузинка Катерина (служанка Кобуловых), присоединившаяся поутру к их партии, сопровождали княгиню и помогали ей взбираться на крутизну; но, несмотря на их помощь, княгиня скоро потеряла последние силы и упала в изнеможении. Тогда какой-то горец приложил острие кинжала к груди ее и угрожал заколоть, если она не поднимется, чтоб продолжать шествие. Угроза, однако, не произвела никакого действия на княгиню, до того изнуренную, что ей в эту минуту смерть показалась бы даже облегчением. Видя безуспешность своей жестокой попытки, горец вложил в ножны кинжал, поднял княгиню к себе на плечо и понес ее на гору… Утомляясь под ношей, он передавал ее другим своим товарищам, и таким образом они долго чередовались, не торопясь и уже не опасаясь преследования.

На горе, покрытой прекрасной муравой, для княгини сделали привал, не останавливая прочих пленных, которые и прошли далее.

Здесь к княгине подошла, щипля траву, лошадь без седока, но навьюченная ковровыми мешками. Из одного мешка торчала маленькая детская нога, обутая во французский башмачок. Княгиня ужаснулась, предположив, что это нога которой-нибудь из дочерей ее. По просьбе испуганной матери развязали мешок и действительно нашли в нем Тамару, четвертую дочь княгини, к счастью, совершенно невредимую. Оказалось, что девочку привязали к седлу, чтоб она не упала, а мешок был надет на нее для того, чтоб лесные сучья не оцарапали ей лица; но горцы, таким образом устроившие маленькую Тамару, не подумали, что лошадь на каждом шагу могла раздавить девочку, прижав ее к стволу дерева или опустившись на землю поваляться, как это часто делают усталые лошади. О том же, что девочка могла задохнуться от недостатка воздуха или изнуриться от крика и страха — и говорить нечего.

Несчастного трехлетнего ребенка вынули из мешка и посадили с княгиней на ее белую лошадь; но ненадолго: вскоре снова ее взяли у матери и отдали какому-то чеченцу. Тамара кричала, плакала, но княгиня была даже рада, что при ней не оставили дочери: она боялась потерять и эту, как потеряла Лидию.

У какого-то озера чеченцы остановились снова, минут на десять, чтоб совершить утренний намаз (молитву). Здесь княгиня встретила Элу, шестилетнего дворового мальчика из Цинондал. Малютка беспечно ехал один на лошади и передразнивал молившихся чеченцев. Княгиня спросила его, не видел ли он детей ее, и была обрадована ответом мальчика, который сказал, что он целую ночь был вместе с Саломе, старшей дочерью княгини.

Дальнейший путь продолжался все влево и влево и проходил лугами с превосходными травами. Видя изнурение княгини Анны Ильиничны, горцы довольно часто останавливались для отдыха. На следующем привале расположилась большая партия. Горцы зарезали жеребенка и принялись его жарить себе на завтрак. Княгиня оставалась со служанкой Кобуловых и где-то невдалеке от себя слышала голос своей дочери Тамары, которая о чем-то спрашивала свою тетку, княгиню Варвару Ильиничну, и получала от нее ответы. «Слава Богу, и эти живы!» — подумала про себя княгиня с глубокой признательностью к провиденью.

Здесь же, на привале, лихорадка княгини обнаружилась сильным ознобом, вследствие чего, и по странному стечению случайностей, ее прикрыли тем самым армяком, в который была завернута ее маленькая Лидия до минуты своего падения из рук матери. Вид армяка вызвал у княгини слезы — первые слезы со времени похищения, — и княгиня не удерживала их, чувствуя, что ими облегчается боль ее душевных страданий. После слез явилась даже в душе несчастной матери надежда, что, может быть, каким-нибудь счастливым случаем ее Лидия миновала гибели.

Между тем толпа прочих пленников снова прошла мимо, вперед, что заставило бывшую при княгине девушку Кобуловых опасаться, чтоб не отстать от своих. Опасение было, однако ж, напрасно: горцы скоро закончили свой завтрак и снова повели княгиню и ее спутницу далее, лесом и кустарниками, на которых княгиня заметила какие-то очень красивые и незнакомые ей белые цветы.

На пути встретился опять тот армянин, в красивой чухе и красной папахе, который хорошо объяснялся по-русски и уже беспокоил княгиню своими расспросами о Телаве. Он и здесь не преминул огорчить ее неприятным разговором, как бы находя в том особенное удовольствие.

— Княгиня! Вы, говорят, потеряли своего ребенка? — спросил он.

— Да, — отвечала княгиня.

— Зачем же вы его бросили? Горцы говорят, что вы сами его бросили…

— Как вам не совестно говорить это! — возразила княгиня с негодованием и в коротких словах объяснила истину события.

Тогда армянин принялся расточать бесполезные и холодные утешения, а потом вдруг объявил:

— А знаете ли вы, что и муж ваш тоже в плену?

— Этого не может быть! — с твердостью отвечала княгиня, хотя сердце ее замерло.

— Почему же не может быть? — с улыбкой продолжал армянин.

— Потому что муж мой никогда не отдался бы живой в руки врагов, — заключила княгиня и тем прекратила невыносимый для себя разговор.

Далее до самой Похальской башни не встретилось ничего особенно замечательного, если не считать нескольких новых трудностей и физических страданий, перенесенных в пути. Так, например, много страдала княгиня, взбираясь пешком на одну почти отвесную каменную крутизну. Она не чувствовала опухших и одеревенелых ног своих и как-то бессознательно преодолевала бесчисленные подъемы и спуски, которыми была усеяна вся последняя часть пути до Похали.

Приближаясь к башне, пленницы услышали выстрелы. Им объяснили, что это войско Шамиля знаменует свою радость о счастливом окончании набега. Подойдя еще ближе, пленницы увидели на горе множество палаток: это был лезгинский лагерь; а у самых ворот башни виднелась палатка Шамиля.

Похальская башня

Пленницам предстоял еще один, последний, но очень трудный подъем на гору, где стояла Похальская башня и был расположен лезгинский лагерь. Преодолев последнюю трудность, они очутились посреди лагеря и заметили большую разницу между наружностью лезгин и своих похитителей-чеченцев. Чеченцы отличались ростом, статностью, красотой, богатством одежды и вооружения; лезгины же были приземисты, широкоплечи, некрасивы, бедно одеты, но вооружены хорошо, чрезвычайно грубы, даже свирепы на вид. По выражению г-жи Дрансе, «c'étaient des gens durs…» Очевидно, они составляли массу войска, тогда как чеченцы принадлежали, так сказать, к избранному классу, к аристократии шамилевых скопищ