Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

В то время как княгиня Варвара Ильинична, княжна Баратова, г-жа Дрансе и почти все прочие пленницы были уже введены в Похальскую башню, княгиня Анна Ильинична со своей спутницей (служанкой Кобуловых) только что подходила к лезгинскому лагерю, где проводники ее немедленно скрылись в толпе, вероятно, опасаясь ответственности за потерю дочери княгини, и оставили пленниц совершенно одних, на жертву всеобщего любопытства. Положение было до крайности неловкое. Вскоре, однако ж, подошли какие-то чеченцы и сказали княгине, чтоб она шла в палатку Шамиля. Княгиня отказалась наотрез от этого приглашения: ее смущал костюм ее, о котором прежде других, более тягостных лишений и страданий некогда было и думать, но в котором теперь она никак не могла решиться показать себя Шамилю или его приближенным. В то же время княгиня услышала из окна башни голос одной из взятых в Цинондалах девочек, которая узнала госпожу свою и звала ее в башню, а вслед затем выбежал из дверей башни навстречу княгине князь Иван Чавчавадзе[49], несчастный командир малочисленного похальского гарнизона, взятый в плен с остатком гарнизона после продолжительной и отчаянной защиты вверенного ему поста, с самым ничтожным гарнизоном, в 30 человек вооруженных крестьян, против огромного Шамилева скопища.

Князь Иван встретил княгиню с видом совершенного замешательства и отчаяния. Бледный, почти безжизненный, он мог произнести лишь несколько кратких, отрывистых фраз вроде следующих: «Это вы?… Это вы, княгиня?… Ах! Несчастье! Пожалуйте в башню. Там вы успокоитесь…» и т. п.

Княгиня за ним последовала мимо закрытой со всех сторон палатки Шамиля, стоявшей у самых ворот или дверей башни.

По свидетельству княгини В. И. Орбелиани (которая уже находилась в башне, когда князь Иван привел туда сестру ее), невыразимо грустно было впечатление, произведенное вошедшей княгиней Анной Ильиничной на всех встретивших ее в башне — в таком страшном была она положении!..

Почти в одной, и то разорванной, рубашке; с грудью, распухшей от прилива молока; с распущенными и запутанными волосами, в которые вплелись колючие растения; с запекшейся кровью на плечах, с окровавленными и опухшими ногами, почти лишенными кожи, вошла княгиня Анна Ильинична в комнату Похальской башни, шатаясь и дрожа от изнеможения, которое доходило до того, что она не могла выпить более одного глотка воды из стакана, поданного ей по ее требованию.

Прочие пленницы и дети были в несравненно лучшем положении, хотя тоже представляли неутешительное зрелище.

До непроходимой тесноты наполняли они комнату, сидя и лежа на полу[50]. С трудом можно было пройти между ними. Все они плакали, стенали; дети кричали. Некоторые из простолюдинок в какой-то экзальтации вопили нараспев тут же импровизируемые жалобы, в которых было много поэзии, раздиравшей душу. Чтоб понять эти импровизации и всю их надрывающую силу, надо быть знакомым с живописным и богатым гиперболическими выражениями грузинским языком, заимствовавшим у Востока множество трогательных метафор и цветистых преувеличений.

Жалобы, произносимые нараспев пленными простолюдинками, на этот раз заключали в себе сетования о плененных княгинях и были почти такого содержания: «До чего мы дожили! Цвет и свет нашей Кахетии в руках у ненавистных лезгин! Мы о себе не думаем. Мы должны только молиться о княгинях и их детях! В них погибла краса и надежда Кахетии» и т. п.

Это свидетельство народной любви, выраженное в таких искренних жалобах, с той потрясающей силой, какую словам способны придать только соответствующие им звуки песни, не могло не растрогать до глубины души пленниц, к которым оно было обращено. Княгини плакали навзрыд.

Они были утешены только при виде детей своих. Княгиня Варвара Ильинична нашла здесь своего Георгия и принялась с ним нянчиться. Княгиня Анна Ильинична увидела спящих на полу двух дочерей, Марию и Тамару. Для совершенного ее успокоения недоставало лишь двух других, Саломе и Александра, которые еще не прибыли в башню.

В числе пленниц тут же нашли нянюшку Александру Яковлевну, изрубленную у Концхийской горы. На ней было шесть ран, нанесенных шашками. Княгини помогли бедной женщине улечься поспокойнее и, как умели, старались утешить ее.

В это время к княгине Анне Ильиничне подошла пленная девушка из простых грузинок и, держа на руках младенца, обратилась к княгине со следующей просьбой:

— У нас, княгиня, чеченцы убили мать, и сестра моя, вот эта четырехмесячная девочка, осталась без всякой пищи; она в эти полтора суток переходила из рук в руки и непременно должна умереть с голоду, если вы над ней не сжалитесь: покормите ее вашей грудью, княгиня!

Княгиня с удовольствием исполнила желание девушки. Младенец с жадностью утолил свой голод и спокойно заснул. В то же время княгиня почувствовала в груди значительное облегчение от боли, причиняемой избытком молока, и невольно подумала, что провидение, взамен погибшей дочери пославшее постороннего младенца, быть может, спасало ее в эту минуту от опасности, сопряженной с избытком и очень возможным разливом молока…

При этом случае нельзя воздержаться от замечания, что как теперь, так и вообще в течение всего несчастия, перенесенного пленницами, во всех случаях видится явное покровительство высшей невидимой силы, не допускающей несчастных женщин и детей до крайних пределов бедствия. Без малейшего усилия воображения читатель видит и будет постоянно видеть, что самые бедственные случайности могли бы быть еще бедственнее, что в самом несчастии было еще много счастья, в самом испытании много милости!..

Вскоре приехала и вошла в башню Василиса с маленьким князем Александром. Княгиня Анна Ильинична увидела своего сына в отчаянном положении. Он был без чувств и без движения; руки и ноги его свешивались и раскачивались; голова была закинута назад; десны стиснуты, глаза закрыты. Оказалось, что малютка от самых Цинондал ехал без кормилицы и оставался почти без всякой пищи; что кусок сахара, данный ему чеченцем на одном из первых привалов, скоро выпал из рук ребенка; что Василиса могла утолять его голод только водой, да один раз давала ему лесных орехов, которые прежде жевала, чтоб сколько-нибудь сделать эту пищу годной для малютки.

Пленницы немедленно принялись приводить Александра в чувство. Княгиня Анна Ильинична нацедила немного своего молока в какой-то сосуд и с величайшим трудом влила несколько капель сквозь сжатые десны сына. Проглотив их, ребенок очнулся, мало-помалу стал оживляться и вскоре спокойно заснул.

Это оживление своего сына княгиня Чавчавадзе называет чудесным воскрешением и приписывает чему-то непонятному, сверхъестественному — так оно было неожиданно!

В сумерки пленницам принесли ужин, состоявший из жареной баранины, хлеба и воды. Княгиня Варвара Ильинична, не принимавшая