Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Здесь наши пленницы прожили от 9-го до 16 июля, то есть почти целую неделю. Характерные случайности этой недели заслуживают подробного описания наравне с рассказанными случайностями томительного странствования.
Помещение их в «сырном» доме (maison à frommage; мы вскоре увидим, почему был так назван пленницами их временный приют в неизвестном ауле) было до крайности неудобно. Балкон их дома составлял из себя навес над помещением лошадей, ослов и буйволов. От этого самые удушливые испарения, поднимавшиеся снизу, постоянно заражали атмосферу балкона, а оттуда проникали в комнату через единственную дверь, которую даже нельзя было и затворять, так как она заменяла собой окна, и без нее в комнате было бы совершенно мрачно.
Кроме духоты и зловония, здесь еще было много неудобств от тесноты, которую легко себе объяснить, если вспомним, что в одной комнате помещалось 80 человек.
Наконец дурная пища, какую здесь нашли пленницы, довершила их бедственное положение: им давали только хинкаль, то есть вареное в воде, грязное и невкусное тесто, которое даже дети ели не иначе как с отвращением. Из душной комнаты никого не выпускали. Только мужчин посылали по два раза в день за водой. От дурной пищи, тесноты, недостатка движения и чистого воздуха и, наконец, от неизбежной при таких условиях неопрятности, вскоре заболели все заключенницы[62]. Дети, кроме того, не знали куда деваться от неопрятнейших из насекомых. Чтобы сколько-нибудь избавить их от этого несчастия, нужно было остричь им волосы, всегда бывшие для княгинь, как и для всякой матери, предметом особенно нежных попечений. Но чем было произвести эту операцию? Княгиням принесли огромные, тупые, зазубренные ножницы, которыми горцы стригут своих овец. Надо было хоть ими воспользоваться; но легко себе представить, с какими чувствами каждая мать решалась этим безобразным орудием уничтожать на прекрасных головах детей их лучшие украшения!..
В таких обстоятельствах были истинно драгоценны услуги князя Ивана Чавчавадзе. У него еще оставались деньги, зашитые в шапке, и он покупал на них провизию для цинондальских пленниц: хлеб, кур, яйца, кислое молоко. Эта улучшенная пища, добываемая, впрочем, изредка и в весьма малом количестве, освежала и подкрепляла силы наших пленниц. Когда же у князя Чавчавадзе все деньги истощились, тогда он доставал кур или молоко в обмен на золотые галуны своей черкески. Но скоро и это средство истощилось. Тогда явился на помощь пленницам Семен, имеретин, слуга князя Ивана. Разумеется, без ведома господ, он очень ловко воровал у горцев разные съестные припасы и приносил их пленницами, для которых оставались таинственными источники таких роскошных приношений.
Здесь (не хотелось бы упоминать, но нельзя и умолчать) в первый раз проявились между прислугой княгинь чувства эгоистические, которые можно извинить только тем, что в людях неразвитых требованиями чувственной стороны часто заглушаются другие, более возвышенные внушения: всякий раз, когда случалась у пленных провизия, князь Иван Чавчавадзе разделял ее между всеми, наблюдая при дележе всевозможное равенство и беспристрастие. Но, несмотря ни на что, всякий раз слышался от кого-нибудь ропот; всякий раз являлись довольно грубые жалобы на скудость раздаваемых порций: недовольные руководствовались только голосом желудка и не хотели понимать, что неоткуда было взять большего количества провизии.
Тяжкая жизнь пленниц в «сырном» доме не обошлась без трагикомического происшествия, которое и подало им повод назвать здешнее свое помещение «сырным» домом.
Однажды вечером старик, хозяин дома, вбегает с обнаженным кинжалом в комнату пленниц, размахивает своим оружием и в величайшем гневе громко произносит несколько раз:
— Где мой сыр? Убью того, у кого он найдется!
Пленницы поняли, что у горца похищен кружок сыра и что он теперь хочет отыскать и наказать похитителя. Все бывшие в комнате страшно перепугались за себя и за своих ближних: за себя — потому, что каждому из них мог быть подброшен украденный сыр, а за других — потому, что то же самое могло случиться и с каждым из бывших в комнате. Все были готовы подозревать друг друга; каждый стал осматривать себя и соседа. Наконец, после тщетных поисков, князь Иван Чавчавадзе посоветовал рассвирепевшему домохозяину воротиться к себе и поискать хорошенько в другой раз в своем отделении. Старик ушел, а пленницы стали умолять всех бывших в комнате сознаться в похищении сыра, возвратить или подкинуть его, если он действительно кем-либо похищен, и не навлекать жестокого мнения на невинных в преступлении. Говорили, обыскивали друг друга, но виноватого не оказалось. Это всех повергло в отчаяние. Все с сердечным трепетом ожидали вторичного появления грозного старика. Он вскоре пришел опять; но, к величайшей и всеобщей радости, объявил, что драгоценная его пропажа отыскалась где-то под лестницей.
В этот же день, поутру, случилось другое, не столь патетическое, но довольно характерное происшествие. Приходит домохозяин и вызывает княгинь Анну Ильиничну и Варвару Ильиничну, прося их последовать за ним вниз, во двор, к воротам, где, по его словам, ожидает какой-то неизвестный человек и желает непременно видеться с пленницами. Княгини сошли вниз и у ворот действительно нашли незнакомца, который объявил им, что он грузин, был когда-то крепостным человеком князей Челокаевых, но уже давно находится в плену, живет у какого-то татарина-купца и с товарами его разъезжает по аулам.
— Но чего же тебе нужно от нас? — спросила его княгиня.
— Я узнал, что вы попали в плен; вероятно, вы нуждаетесь в деньгах; так вот не хотите ли взять у меня рублей двадцать или тридцать на дорожные расходы? Отдадите после, когда будете в состоянии.
Предложение незнакомца весьма тронуло княгинь и расположило их в его пользу. Действительно, терпя нужду и уже не раз прибегнув к обмену разных частей своей одежды на какие-нибудь луковицы, княгини были готовы с благодарностью принять предложение незнакомца и только затруднялись одним вопросом: каким образом, где и когда найдут они случай расплатиться со своим заимодавцем?
— Вы дадите мне расписку, а с распиской мы вас везде отыщем.
Эти слова совершенно изменили взгляд пленниц на одолжение, им предлагаемое, они усомнились в чистоте намерений торгаша, увидели в них корысть или, быть может, даже какое-нибудь предательство. Подозрения эти были усилены еще тем, что грузин требовал, чтоб расписка была написана на незнакомом им татарском языке (такой-то дал таким-то столько-то из денег