Том 2. Рассказы - Жан Грива
— Гаага, Лейден, Гарлем, Амстердам, Роттердам...
Шофер все понял и без лишних расспросов включил мотор. Со скоростью ста километров мы пронеслись через подземный тоннель. Когда машина, как ласточка из темной норы, выпорхнула на волю, мне показалось, что мы непременно угодим в один из каналов, которые, словно гигантская паутина, покрывали однообразную и серую равнину до самого горизонта. День был не особенно хорош. Низкие облака слезились крохотными, едва заметными глазу дождинками, которые туманили ветровое стекло, а ленту шоссе делали похожей на серую водную гладь. Иногда мне казалось, что я еду не в машине по дороге, а на быстроходном глиссере по каналу.
Дождь усиливался. Теперь я почти ничего не видел, кроме летевших нам навстречу машин и автобусов. Они проносились по другой половине широкого шоссе, громко шлепая шинами по мокрому асфальту. Нас обогнал полицейский мотоцикл. В коляске, с белой каской на голове, как ребенок в люльке, качался промокший полицейский.
Мне стало скучно. Я достал из кармана путеводитель, изданный голландской туристской фирмой, и принялся читать. «Знаете ли вы страну польдеров и ветряных мельниц? Цветущий сад Европы, где текут молочные реки с медовыми берегами?» Я ухмыльнулся, и шофер вопросительно посмотрел на меня.
— Вы знаете землю, где текут молочные реки с медовыми берегами? — спросил я.
Шофер покосился на меня. Он, наверное, решил про себя, что я прошлой ночью хватил лишнего в каком-нибудь портовом кабачке. Но в конце концов, чтобы не остаться в долгу, заметил:
— В наших каналах течет вода — грязная, вонючая вода.
— Не может быть, — сказал я, ткнув пальцем в проспект туристской фирмы. — Здесь черным по белому написано.
Шофер усмехнулся.
— Я вам не советую верить всему, что написано черным по белому.
Такой ответ меня развеселил и успокоил. Я сунул в карман проспект и закурил. Дождь немного притих, в облаках появился просвет. Так и казалось, что в него вот-вот выкатит сияющий диск солнца и зальет серую землю своим радостным светом. Справа от дороги по-прежнему тянулась серая гладь канала, а за ним обширная плантация тюльпанов. В стороне от шоссе виднелись красные кирпичные постройки утопавшей в зелени фермы. Из-за купы деревьев, словно в молитве воздетые руки, к небу тянулись два крыла ветряной мельницы. У берега канала на причале стояло несколько барж с маленькими домиками на палубе.
— Вот смотрите, — сказал шофер, как бы продолжая наш разговор, — даже люди живут на воде.
— Какие люди? — спросил я с интересом.
— Батраки.
— Почему они не живут, как все, в домах?
— Потому что у них нет домов. Они родятся на воде, живут на воде и умирают на воде.
— Умирают на воде? — воскликнул я. — Может, их еще и хоронят, как моряков, в воде?
Шофер усмехнулся.
— Да нет! После смерти на каком-нибудь бесплодном песчаном холмике им выделят шесть пядей землицы. О покойниках у нас подчас пекутся больше, чем о живых.
Мне не понравился насмешливый тон шофера, и я решил не разговаривать с ним. Однако мое настроение было испорчено. Теперь ничто не могло меня удивить и обрадовать: ни польдеры с ветряными мельницами, ни серебристо-зеленые плантации отцветших тюльпанов, ни увитые розами домики в предместьях Гарлема. Даже знаменитый гарлемский мясной рынок, Дворец Покоя в Гааге и амстердамская ратуша не вызвали во мне восхищения. Мне казалось, что все эти постройки из красного кирпича, пропитанные сыростью, хворают ревматизмом, так же как их обитатели. Вместо молока и меда я всюду видел только воду — вода, вода и снова вода. Иногда она была чистая, прозрачная, а чаще мутно-серая, как низкие тучи над головой. Меня что-то давило, угнетало — тяжелое, хмурое, и я никак не мог отделаться от этого неприятного ощущения.
— Обратно поедем другой дорогой, — сказал я.
Шофер равнодушно пожал плечами.
— Голландия — прекрасная, но однообразная страна. Ничего нового мы не увидим. Повсюду такие же польдеры, каналы, ветряные мельницы, фермы да плантации тюльпанов. Но если вам угодно, пожалуйста!
И опять стекло стал царапать дождик — мелкий, серый, тоскливый. Все кругом затянуло туманом, земля, небо слилось воедино, превратившись в мягкую бесформенную массу. Еще в детстве в такую погоду меня безудержно клонило ко сну. Сколько раз под тихий шелест дождя я дремал на родных сеновалах, зарывшись в мягкое пахучее сено, и, казалось, мог проспать целую вечность. И, как всегда со мной бывает в дальней дороге, я в мыслях перенесся за сотни километров в родные места, в свою милую Ригу. Сам себе удивляюсь. Хожу за моря уже двадцать второй год, а тоска по родине, тоска по семье и друзьям не только с каждым годом не уменьшается, а, напротив, становится все сильнее. Раньше, когда не было семьи, я не чувствовал разлуку так остро, а теперь... Где бы я ни был, всегда мысленно по многу раз преодолеваю огромные расстояния, и цель моих воображаемых путешествий всегда — родина!
Я, видно, здорово размечтался и открыл глаза, лишь когда машина остановилась. Шофер распахнул дверцу. На шоссе стояла женщина с ярким зонтиком. В ней было что-то от Саскии Рембрандта — такие же пышные, с красноватым оттенком волосы, по-детски улыбающийся рот. Женщина извинилась, что задержала машину, и попросила подвезти ее до Роттердама. Она опоздала на автобус.
Я пригласил ее в машину. Она свернула зонтик, стряхнула с него воду и, приподняв узкую юбку, села сзади. Мы разговорились. Я узнал, что ее зовут Элиной, что она ездила навестить своего сына — батрака на крупной ферме. Есть у нее еще и дочка четырнадцати лет. Она учится в школе, а сейчас осталась сторожить дом.
— Хорошо! — сказал я по-русски неожиданно для самого себя.
— Вы русский? — быстро спросила Элина. — Из Советского Союза?
— Да, моряк, — ответил я, не уточняя свою национальность, потому что за границей всех из Советского Союза принимают за русских.
— Вот чудесно! — воскликнула она. — Чудесно! Я снова после стольких лет хоть