Том 2. Рассказы - Жан Грива

— А где вы так хорошо научились говорить по-русски?

— О, раньше я говорила значительно лучше, — не без гордости ответила она, — а теперь... Понемногу все забывается, все. Впрочем, это неплохо. Иначе людям было бы трудно жить.

Я в недоумении пожал плечами.

— Что же тут хорошего, если забывается язык?

— Я говорю не про язык, а вообще... Хорошо, что люди способны забывать, правда? — с грустью сказала Элина.

— Плохое можно забыть, а хорошее надо помнить, — ответил я уклончиво, не совсем понимая, что она хочет сказать, а расспрашивать попутчицу мне было неудобно.

Однако она сама продолжала:

— Иногда хорошо забыть и нечто прекрасное, очень, очень прекрасное. А вот песни я на всю жизнь запоминаю. Я не могла бы их забыть, если бы даже хотела. У меня с детства отличная память на песни.

— Русские песни тоже поете?

— О да! И больше всех мне нравится «Катюша»! — воскликнула она и со смехом пропела первый куплет.

— Пойте, пойте! — просил я. Мне нравился ее чистый, звонкий голос с необычным мягким акцентом.

Но Элина попросила меня пропеть куплет этой песни, и я не заставил себя долго упрашивать. Она сидела сзади тихонечко, как мышка, и, слушая, наклонилась ко мне так близко, что я чувствовал ее дыхание на щеке.

Не переставая петь, я случайно заглянул в висящее впереди зеркальце. В нем я увидел глаза Элины — маленькие, серо-синие, как вода в канале. Красноватые ресницы медленно опустились, и некоторое время она сидела, закрыв глаза, словно предавшись воспоминаниям. А когда ресницы снова вспорхнули, на них блеснули слезы.

Я перестал петь и обернулся. Она сидела, сжавшись в комочек, и утирала платком мокрые щеки.

— Вы плачете? — воскликнул я.

— Так, размечталась, — ответила она смущенно и как-то болезненно улыбнулась мне. — Прошлое вспомнила.

— Какое же прошлое?

— Войну.

— Во время войны вы жили в Роттердаме?

— Нет, — она так решительно качнула головой, что красноватые пряди волос разлетелись во все стороны. — Во время войны меня отправили в Германию.

Это еще больше распалило мое любопытство.

— А каким образом в Германии вы смогли выучить русский язык?

— Это длинная история, но, если хотите, я расскажу.

— Конечно! До Роттердама далеко! — сказал я.

— Все началось в сороковом году. Мне тогда было всего-навсего двадцать четыре, и покойная матушка часто говорила, что я похожа на распустившийся тюльпан. Мать очень любила меня и, конечно, слегка преувеличивала, хотя в то время я выглядела не так, как теперь, ведь я была молода. Работала простой поденщицей на цветочной ферме, и уж не помню, как и что, но приглянулась садовнику — молодому, видному и развеселому парню. Мы поженились и ждали ребенка. И тут случилось ужасное — на Голландию напали гитлеровцы. Мой муж был человек горячий, решительный, он ушел в армию и погиб в первом же бою. Для меня это были кошмарные дни, и, если бы не ребенок, я бы, наверное, покончила с собой. Осенью того же года родился он, мой Франциск. Тот самый, у которого я сейчас гостила. Он служит на ферме. Вчера ему исполнилось семнадцать лет, и вы подумайте — хозяин освободил его на целый день, чтобы он побыл со мной. У него добрый, хороший хозяин, не то что другие. А когда меня в ту пору разлучили с Франциском и послали в Германию, ему был только годик. Он остался в Роттердаме с моей матерью, а я, заливаясь слезами, уехала на чужбину. Вам, наверное, не приходилось жить в чужой стране, среди гадких людей, которые относятся к вам хуже, чем к скоту. Уж наверное не приходилось. А я жила там, и не один год: тяжкий, изнурительный труд, полуголод, холод и грязь. Правда, весной в сорок четвертом стало несколько лучше. К нам под конвоем прислали тридцать русских военнопленных. Меня с полевых работ перевели на кухню, я им готовила пищу. Русские, узнав, что я голландка и так же, как они, насильно привезена сюда, стали со мной приветливы. Я же кормила их как могла, потому что после концлагеря от них остались только кожа да кости. Особенно подружилась я с одним из них. Потом я узнала, что он был командиром и в самом начале войны попал в окружение. Когда выдавались свободные минуты, мы с ним разговаривали по-русски. У него был красивый голос, и его любимой песней была «Катюша»...

— А как звали его, этого командира? Вы помните?

— Как же не помнить! — воскликнула она. — Сергей Иванов. А я звала его просто Сережа. Красивое имя, не правда ли?

— Да, красивое, — согласился я. — Очень красивое. И что с ним случилось?

— Мы пробыли вместе почти целый год. Очень скоро я стала замечать, что Сергей неравнодушен ко мне, да и я к нему тоже. Он был молодой, интересный, перед войной закончил в Москве университет, а самое главное, характер у него был хороший. В общем, замечательный человек. Мы решили, что, когда кончится война, заедем в Роттердам, заберем мою матушку, сына и поедем к нему на родину — в СССР. Он не сомневался, что Красная Армия освободит нас. Остальные пленные уважали его. Потом Сергей посвятил меня в свои тайные планы и попросил помочь. Это было в последнюю военную весну. Немцев били на всех фронтах, они повсюду отступали. Сергей с товарищами решил обезоружить охрану и уйти в лес. Я должна была достать им ключ от ворот и подсыпать снотворного в кофе охранникам. Я все исполнила. Ночью они сняли стражу и, забрав оружие, боеприпасы, ушли партизанить. Когда кончилась война, я узнала, что Сергей погиб в перестрелке с эсэсовцами...

Я взглянул в зеркальце и снова увидел глаза Элины. И опять в них блестели слезы.

— Ужасно, — сказал я.

— Ужасно! — повторила Элина. — Когда я вернулась домой, у меня родилась дочка. Я назвала ее Катюшей...

Я молчал, она тоже. Приближались к Роттердаму. У какого-то канала, где вдоль берега стояли баржи с домиками на палубе, Элина попросила остановиться.

— Вот май дом, — сказала она и, чтобы рассеять хмурое настроение, весело добавила: — В воде я плаваю, как лебедь.

Мы вместе вышли из машины. Я спросила: