Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Екаб, не напирай! — кричал один, — по мордасам схватишь!

— А ты не толкайся! — прыгая с одной ноги на другую — для двух не хватало места, — отозвался Екаб. — Не то тебя первого с копыт свалю!

— Заткнитесь, олухи! — заорал третий и тут же, выпустив гроб, взмахнул руками и исчез под водой. Тот, что придерживал гроб с другой стороны, отчаянно болтал ногой, пытаясь сохранить равновесие, пока тоже не свалился. Вскоре оба вынырнули, пыхтя как бегемоты, грязные — не узнать.

— Ну и гады! — орал один из уцелевших при гробе. — Живо вылазь!

Некоторое время он еще извивался, как червь на крючке, потом скинув тяжелую ношу, бултыхнулся в воду. Следом за ним отправились остальные, и наконец, плюхнулся гроб. Музыканты, за густым камышом не видя всего происходившего, заиграли траурный марш. Люди с других лодок, благополучно выбравшись на берег, уже присоединились к ним.

— Где эти черти застряли? — не выдержал один.

— Вот те раз: только что видел их — и вдруг никого! — воскликнул второй.

— Пойду посмотрю, — сказал какой-то старикан и, подойдя к мосткам, заорал: — Ни одной живой души!

— А что покойник?!

— Сгинул! — разводя руками, отвечал старикан.

В это время у мостков, в камышах, шла ожесточенная схватка. Рыбаки с помощью кулаков пытались выяснить, кто виноват, но поскольку виноватых не было, то досталось всем. Стоявшие на берегу онемели, увидав, как сквозь густые водоросли к берегу продиралась странная ладья. Это был извлеченный из озера гроб, который подталкивали шесть черных болотных чертей с искореженными физиономиями.

Вот и скажите после этого, что похороны — вещь печальная. Может, где-нибудь оно и так, но только не у нас в Курземе. Во всяком случае, раньше было именно так.

Как вы думаете, кто автор этих строк?

Не догадываетесь? А сочинил их в свое время Сприцис Ямпадрицис. Некоторые критики предрекали ему блестящее будущее. Особенно те, кто был готов хвалить кого и что угодно, лишь бы за это платили. Среди знавших толк в литературе находились люди, возлагавшие надежды на Сприциса не только как на поэта, но и как на драматурга. Если мне не изменяет память, он написал две пьесы. Одна называлась «Какой дорогой?», вторая — «В солнечную даль!»

Хотя сам Сприцис Ямпадрицис питал слабость ко всякого рода напиткам — и крепким и послабее, — свою пьесу «Какой дорогой?» он посвятил борьбе с алкоголизмом. На одном из вечеров, устроенном волостными айзсаргами, мне довелось посмотреть ее. Неструганные доски наскоро сколоченной сцены безбожно скрипели, заглушая слова, но то, что происходило на сцене, я видел хорошо. Действующих лиц было двое: Она и Он. Он все пил, Она все норовила отучить его от этого порока. Позже выяснилось, что Она и полюбила-то Его из сострадания, желая вывести на верную дорогу. А Он не оценил ее самоотверженности и после недолгих колебаний опять пошел скользкой дорожкой навстречу погибели. Заключительный монолог Он произносил с непочатой бутылкой в руке. Она при этом оглашала зал рыданиями и стонами.

Вторая пьеса «В солнечную даль!» восхваляла молодежную профашистскую организацию «Соколы». И этот спектакль мне довелось видеть. В отличие от первого, тут на сцену выходили не по двое, а целой толпой, целым хором. Воздев руки, актеры наперебой скандировали бессмертные строки Сприциса Ямпадрициса. А под занавес вся эта орава, обратившись лицом к зрителю, кричала:

Но дело не в том. Я собираюсь вам поведать о трагедии сей одаренной личности, трагедии, разыгравшейся на берегу реки Абавы у небезызвестной Винной горки.

В ту пору Сприцис Ямпадрицис прибыл в мои родные края на какой-то вечер айзсаргов. Стояла поздняя осень, порывистый ветер срывал с деревьев последнюю листву, свинцовые облака кропили землю дождем, и бал, естественно, не мог состояться на свежем воздухе. Для этой цели приспособили бывшую зерносушилку, которой айзсарги на скорую руку придали видимость клуба. В углу за длинным столом играл духовой оркестр, в соседнем помещении был устроен буфет, где ночь напролет освежались волостные толстосумы.

Дело шло к полуночи, когда музыканты, поднявшись с мест, вдруг заиграли туш. Из буфета в приподнятом настроении вышел волостной начальник айзсаргов и объявил, что к ним на бал явился почетный гость, знаменитый поэт и драматург Сприцис Ямпадрицис. Он-де только что изволил пожаловать из Риги, и сейчас всем предоставится возможность приветствовать его.

Растворилась дверь, на пороге показался поэт. Его долговязая фигура была обтянута черным смокингом и полосатыми брюками. На ногах сверкали лакированные штиблеты, а русая шевелюра змеилась тысячью небрежных колечек.

— Что за шут гороховый? — заикнулся было один из подвыпивших работников, но его тут же схватили крепкие руки айзсаргов, и в зал уже он не вернулся.

От бравурного туша по углам зерносушилки всколыхнулась паутина. В свете газовых ламп засверкала медь оркестра. Расшаркиваясь во все стороны, Сприцис Ямпадрицис вышел на середину.

— Дамы и господа! Прошу приветствовать нашего дорогого гостя! — крикнул начальник айзсаргов, и грому меди вторила буря аплодисментов.

Только тут по-настоящему и начался это бал. Оркестр заиграл полонез. Поэт с галантным поклоном пригласил начальницу местного отряда женщин-айзсаргов и прошествовал с ней в первой паре. Поскольку все дамы в тот вечер считали своим долгом хоть немного потанцевать с гениальным поэтом и драматургом, то церемониймейстер дал указание музыкантам играть только «танцы с аплодисментами», так что, сделав несколько па, Сприцис Ямпадрицис оказывался в объятиях новой поклонницы. Успех и близость женщин опьяняли поэта. Его накрахмаленная манишка взмокла, размякла, манжеты вылезли из рукавов. В перерывах он приводил свой гардероб в порядок и пропускал у стойки за счет почитателей стаканчик-другой хмельного, а затем продолжал кружиться, словно одуревшая по осени муха.

Дело дошло до того, что Сприцис один под звуки оркестра продемонстрировал какой-то модный танец, а затем по нескольку раз повторял на бис свои стихи. Когда же он принялся читать