Том 2. Рассказы - Жан Грива
На следующий день мы встретились с ним на автобусной остановке. Сприцис появился с букетами в окружении своих почитателей. Мне он едва кивнул. Поверх смокинга на нем было черное пальто с бархатным воротником. Светлые кудри прикрывал котелок. В таком наряде он выглядел черным лебедем среди простоватых деревенских уточек. Бессонная ночь отразилась на его лице необычной бледностью и даже какою-то одухотворенностью. Одна из поклонниц, кинув на Сприциса томный взгляд, воскликнула:
— Шопен! Ну вылитый Шопен!
Из этого я заключил, что Сприцис Ямпадрицис после моего ухода умудрился еще и сыграть какой-то музыкальный опус. Это был не человек, а кладезь талантов, и все ему было по плечу.
Когда подкатил автобус, Сприцис, перецеловав руки всем дамам, занял место рядом с шоферской кабиной, где меньше трясло. Начальник айзсаргов строго наказал кондукторше:
— Чтобы этого господина вы доставили на станцию в целости и сохранности!
— Боже мой! Да что с ним случится! — отозвалась та небрежно.
По лицам пассажиров было заметно, что им не по вкусу исключительное внимание к Сприцису. На него поглядывали с насмешкой.. Кто-то даже произнес во всеуслышание:
— Ишь, какой нашелся...
И осекся на полуслове.
Автобус тронулся, провожающие замахали руками. Сприцис Ямпадрицис отвечал им тем же, а когда отъехали, уселся поудобнее, надвинув котелок на лоб, как будто говоря: «Дамы и господа, прошу не шуметь! Я буду спать».
Вскоре он действительно задремал и запыхтел, как водокачка. Его кнутообразная шея качалась из стороны в сторону вместе с автобусом, выбиравшимся из одной разъезженной колеи и тут же попадавшим в другую.
Старые раскисшие осенние большаки! Кто их сам не изъездил, тот не поймет, что значили в ту пору десяток-другой километров в дребезжащем автобусе, перекроенном из видавшего виды грузовика. Разве то, что вы видите сейчас, — это дороги? Разве можно, не прибегая к помощи врача, проверить на них состояние здоровья и физическую выносливость пассажиров? А тогда? Чуть ли не на каждом километре приходилось делать остановку, чтобы позволить то одному, то другому выйти подышать свежим воздухом. И Сприцису Ямпадрицису пришлось раза три воспользоваться этой возможностью, что не вызвало ни насмешек, ни даже улыбки. На такой дороге да в такой машине за себя никто не ручался.
Еле живые, наконец добрались мы до прекрасной долины Абавы. По ту сторону ее, над крышей и трубой Сабильского кирпичного завода, возвышалась Винная горка. Проехав деревянный мост, забрав последних пассажиров у единственного в городке трактира, мы отправились дальше.
На глинистом неровном скате горы перегревшийся мотор зачихал и зафыркал. Автобус остановился, постоял, потом сделал рывок и замер. Из кабины высунул голову шофер.
— Дамы и господа, — сказал он устало, — придется выйти подтолкнуть.
Напрасно пассажиры отводили глаза.
— Ну что, оглохли? — торопила кондукторша. — Вылезайте! Не ночевать же тут!
Я встал и выбрался наружу. Ноги по щиколотку утонули в жидкой грязи. Вскоре автобус опустел. Только Сприцис Ямпадрицис сидел как ни в чем не бывало.
— Я не могу, — отговаривался он. — Я не так одет.
— Сказано, вылезай, значит, вылезай! — стояла на своем кондукторша.
— В самом-то деле, — поддержал ее кто-то, — мы не ишаки, чтоб за него грязь месить.
— Раз, два — взяли! — покрикивал из кабины шофер.
— Пока это чучело не выйдет, мы толкать не будем, — заявила дородная тетушка. — Барин какой нашелся! Павой вырядился, ножки боится замочить. Слазь, что ли, шут гороховый!
Кондукторша с такой силой тряхнула поэта, что с его змеевидных кудрей слетел котелок.
— Сойдешь или нет?
— Попрошу рукам волю не давать! — поднимая котелок, закричал Сприцис Ямпадрицис.
— Ничего, не сахарный, не растаешь! Слезай, говорят.
Сприцис нехотя приблизился к двери.
— Поживей, поживей! — не стерпела кондукторша и подтолкнула его к выходу. Сприцис Ямпадрицис не рассчитывал на постороннюю помощь и, словно мешок, вывалился в открытую дверь — да прямо в грязь.
Поднявшись и оглядев свой испорченный костюм, Сприцис Ямпадрицис пришел в неописуемую ярость.
— Вы за это заплатите! — пригрозил он. — Я на вас в суд подам!
— Эх ты, непутевый! — ворчала дородная тетушка. — Берись за колесо да подталкивай.
Пристроившись кто где, пассажиры принялись толкать автобус вверх по крутому склону. Дорога представляла собой сплошное месиво, так что было безразлично, с какой стороны стоять. Сприцис Ямпадрицис, захваченный общим энтузиазмом, принимал посильное участие. Когда же автобус взобрался в гору и все заняли места, он вдруг испустил ужасающий крик. Вцепившись в сумку кондукторши, он со слезами на глазах запричитал:
— Госпожа кондукторша! Задержите! Не уезжайте! Я потерял на дороге штиблет.
Действительно, на одной ноге вместо блестящей лаковой туфли у него красовался рваный, перепачканный глиной носок с торчащим большим пальцем. Но кондукторша и на сей раз не уступила.
— Да где его найдешь, штиблет-то твой! Небось грязью захлебнулся. Скажи спасибо, что сам уцелел.
— И чего в деревню едучи вырядился, — не унималась тетушка. — Ну и молодежь пошла! Непутевые какие-то. В кого только уродились?
Пассажиры одобрительно засмеялись. Сприцис Ямпадрицис наконец соизволил узнать меня, сел рядом и со слезами на глазах зашептал:
— Хоть ты, дружище, войди в положение! Ведь это не мои штиблеты. Все, что на мне, все взято напрокат. Кто знал, что случится такая трагедия!
— В самом-то деле, зачем так вырядился? Можно было и попроще, — не удержался я от упрека.
— Все твердят: зачем, почему! — воскликнул Сприцис, роняя слезы на мои перепачканные глиной колени. — Как ты не поймешь, что без этого нельзя. Разве встретили б они меня тушем, явись я без смокинга и лакированных штиблет? Приглашали бы меня наперебой волостные дамы? А начальник айзсаргов? Видал, как он заискивал передо мной? Кто будет ставить мои пьесы, если не они? Кто станет читать мои стихи? Нет, ты ничего не понимаешь. И кто мог подумать, что случится такая трагедия? Ну, что мне теперь делать?
— На худой конец, смокинг можно было снять, а брюки подвернуть, — сказал я. — И уж разулся бы заодно.
— Легко тебе говорить, — прошептал он. — Как я разденусь, если на