Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Так уж прямо и ничего — ни рубашки, ни...

— Тсс, тише! В том-то и дело. Ничего не осталось, все продал, чтобы взять напрокат костюм. Я погиб. Один выход — петлю на шею. Какая трагедия!

— В таком случае, — сказал я, пожимая его перепачканную руку, — прими заранее мое соболезнование...

Автобус подкатил к станции, и мы расстались: Сприцис Ямпадрицис ехал первым классом.

На следующее утро, внимательно просмотрев газеты, я не нашел в них ни полслова о том, что известный поэт и драматург Сприцис Ямпадрицис покончил жизнь самоубийством. Для меня так и осталось секретом, каким образом он вышел из трагедийного положения.

Буквы, из которых слагаются слова, в детстве казались мне волшебными, загадочными. Меня удивляло, что взрослые могут запомнить такое количество букв. Научившись читать, я задался другим вопросом: как люди переносят буквы на страницы книг и газет.

Эту тайну я разгадал, поступив в полиграфическое училище. Затаив дыхание, взял я впервые в руки настоящую, «живую» букву — продолговатый металлический брусочек, который попахивал керосином и оставлял на пальцах серые, трудносмываемые пятна. Вскоре десятки тысяч таких букв, уложенных в набор, — после того как книга или газета отпечатаны, — мне самому приходилось промывать керосином, зеленоватым мыльным раствором и сильной струей воды. Так я узнал, отчего свежие газеты слегка попахивают керосином. И позднее, из наборщика сделавшись печатником, я продолжал открывать для себя новые тайны и превращения букв. Моя жизнь все теснее сплеталась с этой простой и в то же время таинственной типографской буквой, по чьей милости мне не раз случалось попадать во всякие переделки. Расскажу об одной из них.

Было это летом 1935 года. Мне предстояло получить и передать куда требовалось набор шрифтов для подпольной типографии. Не секрет, что эти крохотные буковки, когда их много, чертовски тяжелы, и вздумай я пройтись с ними по улице, это было бы не только затруднительно, но и рискованно. А потому я подкатил к условленному месту на извозчике. Этим местом, надо заметить — многолюдным, был радиозавод. Остановив извозчика у входа, я поднялся на второй этаж, назвал нужному человеку пароль и получил от него два чемодана. Они были так тяжелы, что до пролетки пришлось тащить их поочередно. Под их тяжестью легкий экипаж накренился. Лошадь, повернув морду, подозрительно оглядела меня, но бородатый извозчик, ночью, видимо, не выспавшись, дремал на козлах, пока я занимался переноской.

Со вздохом облегчения развалился я на мягком сиденье, закинул ногу на ногу, достал из кармана газету и крикнул:

— Пошел!

Бородач встрепенулся, стегнул лошадь, и мы покатили ко мне. Ночью я на всякий случай переправил опасный груз к товарищу, а на следующий день отвез в Задвинье к другому знакомому, обитавшему неподалеку от того места, где в урочный день и час мне предстояло передать шрифт подпольщику-печатнику.

В то время была у меня хорошая знакомая, которую звали Бебией. Собственно, Бебия — это было не имя, а прозвище. Ну, словом, я решил воспользоваться помощью Бебии.

— Послушай, — я сказал ей, — в твоем саду растут цветы?

— Не бог весть какие, но растут, — отвечала она.

— Тогда нарви букет побольше. Ты будешь моей женой, а я твоим мужем. Разыграем переезд молодоженов. Ты понесешь цветы и маленький чемодан, я чайник и чемодан побольше. И во всем остальном будем вести себя так, как полагается молодоженам.

— Чудесно! — воскликнула она. — И я буду твоей невестой?

— Женой! Моей новой женой.

— Так позволь своей новой жене узнать, какая она по счету?

— Ты у меня единственная! — ей в тон отвечал я. — Однако шутки в сторону. Если плохо разыграем свои роли, на нас могут обратить внимание, и тогда как бы нам в самом деле не пришлось переехать на казенную квартиру.

— Этим меня не запугаешь! — воскликнула Бебия. — Я каждую неделю ношу передачи в тюрьму.

— А я не спешу познакомиться с ней ближе, — заметил я, обеспокоенный легкомыслием Бебии, и строго добавил: — Не забудь надеть нарядное платье!

Вскоре из неприметного особняка на берегу пруда Мара вышла разодетая парочка с двумя тяжелыми чемоданами, букетом цветов и чайником. Молодые шли, беспечно разговаривая, то и дело обмениваясь нежными взглядами. Дело было летом, все цвело, на деревьях щебетали птицы, ветви сирени клонились под тяжестью душистых кистей. Свои пудовые чемоданы молодожены старались нести с легкостью, будто в них лежал не свинец, а пуховые покрывала и наряды. И только старенький, хоть и натертый до блеска, чайник, который нес молодой человек, служил напоминанием о неизбежной прозе жизни.

Дойдя до парка Аркадия, они по тенистым посыпанным гравием дорожкам подошли к одному из мостиков на канале, где был устроен искусственный водопад.

— Отдохнем, дорогая, — сказал он, взглянув на часы. — Торопиться нам некуда. Хозяйка еще не вернулась с базара.

— Отдохнем, дорогой, — отозвалась она, не сводя с него влюбленных, смеющихся глаз. — Где бы нам посидеть?

— Да хотя бы здесь, рядом с мостиком. Мне нравится плеск воды.

— Хорошо, милый, сядем...

Поставив тяжелые ноши, они присели на скамейку. На мосту, прислонившись к перилам, стояла в обнимку какая-то парочка. С зеленого пригорка, от концертной эстрады, пошатываясь, спускался подвыпивший тип. Молодожены покосились на него и принялись целоваться. Прохожий замедлил шаги и проворчал:

— Черт знает что! Куда ни сунься, повсюду одно и то же — как собаки на случке... — И побрел к трамвайной остановке.

Молодожен снова взглянул на часы. Пора бы!

И тотчас на боковой дорожке показался человек. Не спеша подошел к сидевшим, опустился рядом на скамейку и, достав из кармана газету, негромко произнес:

— Отличная погодка! Хоть и немного жарковато!

— Погодка отличная, — согласился молодожен. — Хоть и немного жарковато.

Молодожены поднялись. Оставив у скамейки чемоданы, они вышли на мостик.

— Смотри, — сказала она. — Здесь кто-то построил мельницу!

Стоявшая там парочка, окинув их недовольным взглядом, поспешила уйти.

В самом деле, под струей воды вращалось небольшое мельничное колесо. Молодожен покосился на скамейку, где остался незнакомец с газетой и чемоданами. Тот успел их придвинуть поближе, а сам уткнулся в газету.

— Пойдем, Бебия! — сказал молодой человек своей подруге, обмакнувшей в воду уже начинавший терять свежесть букет. —