Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Где комендант? — кто-то кричал по-немецки. — Сейчас мы из него кастрата сделаем!

— Коменданта! — присоединился к нему другой, крича по-испански.

— На мыло его!

— Коменданта нет! — во все горло заорал мой солдат, но голос его потонул в общем шуме.

В моем кабинете с треском ломались стулья, сыпались стекла, с грохотом и звоном рухнула с потолка старинная люстра. Когда моя резиденция была полностью разрушена, разъяренная толпа устремилась к камерам.

— Коменданта нет! — снова вскрикнул солдат. Теперь сквозь шум и треск я различал мольбу и писк своих остальных подчиненных.

— Ну-ка, давай ключи! — последовал громоподобный окрик.

Зазвенела связка ключей. В ржавой замочной скважине моей камеры заскрипел ключ, и дверь отлетела в сторону. В дверном проеме черной массой сгрудились моряки.

— Вот гады! — раскрыв глаза от удивления, воскликнул один из них, тот, который открыл дверь. — Своего посадили! Ты свободен! Выходи, не бойся, мы тебя не тронем. Только скажи, куда этот подлюга комендант нашего посадил?

Я махнул в конец коридора, не в силах выдавить из себя ни звука. Снова заскрежетал ключ, и в коридор выскочил задержанный нами моряк.

 — По машинам! — скомандовал старший. — В порт...

Очутившись на свободе, наш арестант без оглядки выбежал во двор. Пятерых моих солдат рассовали по камерам, заперли на замок, а ключи вручили мне.

— Присмотри, чтобы эти мерзавцы просидели до утра! Будут знать, как трогать наших. А коменданту скажи, пусть нам не попадается — кастрата сделаем...

На другой день за нарушение общественного порядка и арест мирных граждан без достаточных на то оснований меня лишили комендантского поста. Я так и не сумел рассчитаться за поломанную мебель и нанесенные городской казне убытки. Зато после всей этой истории я взял себе за правило ни в чем не перебарщивать.

Если из Марселя вы поедете автострадой № 559 по направлению к Каннам, то за возвышенностью Шен де Сен Сир, слева от дороги, увидите просторную, каменистую, поросшую кустарником низину. Там расположены полигоны французской армии. А чуть дальше на покатом склоне стоят длинные угрюмые постройки — летние армейские казармы. Марсельцы зовут это место Карпианой.

Осенью 1949 года в бараках этой самой Карпианы, как и в окрестностях других городов Южной Франции, был концлагерь с несколькими сотнями заключенных. Одним из узников был я.

Южная Франция тогда была известна как зона Петена. Название свое она получила по фамилии пресловутого маршала, который еще в начале войны отдал гитлеровцам Северную Францию, а потом и юг страны. То была мрачная пора для французов, а нам, заключенным, она представлялась мрачной вдвойне. И хотя зона Петена с нашим концлагерем еще официально не отошла к нацистам, они уже хозяйничали в южных портах, на аэродромах. Со дня на день ожидалась оккупация, и нам надо было подумать о надежном укрытии, чтобы не попасть в лапы фашистам.

С этой целью мы время от времени убегали из лагеря, изучали окрестности Карпианы. Неподалеку был расположен чудесный городок Касси, вблизи от него, среди отвесных скал залива Энво, мы обнаружили малодоступную, почти незаметную снаружи пещеру. Правда, она обрывалась пропастью, но у входа, среди белых сталактитовых и сталагмитовых колонн, мог укрыться не один десяток человек. Неподалеку была рыбацкая пристань, а меж стволов и ветвей деревьев из пещеры проглядывались прозрачные воды залива. Стало быть, можно было, захватив один из баркасов, попытаться ночью уйти к берегам Африки.

В один из воскресных дней — было это ранней осенью — мне предстояло отнести в пещеру веревку, с помощью которой в минуту опасности мы могли бы подняться наверх. Едва забрезжил рассвет, я выбрался из лагеря. Я вполне мог сойти за туриста: шорты, рубашка с короткими рукавами, берет, трость, за плечами рюкзак, в нем — просмоленная веревка.

Сначала я шмыгнул в густой кустарник, что рос вокруг полигона. С небольшими проплешинами он тянулся до самого шоссе, которое я должен был, улучив удобный момент, перебежать и, скрываясь за буграми, поросшими пинией, добраться до пещеры.

На окраине полигона мне повстречались мужчины с двустволками. По виду — воскресные охотники, о которых принято говорить, что они палят во все, что летает или ползает, за исключением мух и гусениц. На меня они не обратили внимания, и я продолжал продираться сквозь кустарник, пока не устал и не присел отдохнуть на большом удобном камне, уже пригретом солнцем. Накануне ночью, в ожидании подходящего для побега момента, я не смыкал глаз, и тут незаметно для себя задремал.

Разбудили меня звуки труб и выстрелы. Спросонья я решил, что на меня наступает целый полк. Я вскочил на камень, чтобы разобраться в обстановке. Да, я оказался в окружении. Со всех сторон с дымящимися ружьями надвигались охотники. Они палили направо и налево, над моей головой свистели дробины. Рядом с куста взметнулась воробьиная стайка и тут же попала под перекрестный огонь.

Дело принимало серьезный оборот. По камню и кустарнику щелкал свинец. С какой стати они меня окружают? Неужели побег обнаружен? И к чему такая пальба? Попробуй я с поднятыми руками вскочить на камень, меня бы тотчас постигла участь воробьев. Бежать тоже бесполезно, круг осаждавших слишком плотен. Даже если бы мне удалось обернуться мышью, не говоря уже о птице, и тогда бы я неминуемо был сражен свинцовым градом.

На карачках я подполз к двум большим камням и залег между ними. Дробь молотила их сверху. Пальба приближалась. В довершение всего охотники принялись улюлюкать и лихо свистеть.

И вдруг кто-то прыгнул мне на спину. Этого еще не хватало! Охотничья собака? Я замер, ни жив ни мертв, лежал, дрожа от страха, терпеливо ожидая своей участи.

Но вот протрубила труба, пальба прекратилась. Я с облегчением вздохнул, и в тот же миг с моей спины спрыгнул... до смерти перепуганный заяц — спрыгнул и скрылся в кустарнике. А на камень со злобным лаем вскочил охотничий пес.

Загудела земля. Кто-то приближался. Даже не «кто-то», их было много.

— Есть, конечно, есть! — говорил один.

— Иначе чего ему лаять, — подтвердил второй.

— Вот туда сиганул, — сказал третий.

—