Том 2. Рассказы - Жан Грива

— И место великолепное! — воскликнул я, стараясь прочитать написанное. Первая буква была не то «к», не то «г», вторая и третья не вызывали сомнений; «р» и «о», четвертая вроде «в». Дальше снова что-то непонятное. Впрочем, чего разбирать? Кровати есть кровати. Эти немцы так напишут, что, как говорится, без бутылки не разберешь.

— Только зачем столько кроватей? — заикнулся было мой друг. — С нас хватит и двух.

— Не беспокойтесь, потом отвезем на мебельный склад, — сказал начальник жилотдела, — а за те, что оставите, постепенно уплатите финотделу. И дело с концом!

— Спасибо, — сказал я, пряча ордер в карман. — А ключи?

— Ключи у дворника, — пояснил начальник. — Так что у вас одной заботой меньше. Есть где голову приклонить.

Не помня себя от радости, мы покинули райжилотдел. С букетами цветов ходили из дома в дом, и повсюду нас встречали с распростертыми объятиями, всюду нам накрывали столы. Было далеко за полночь, когда мы решили отправиться в свою новую квартиру. Громким стуком подняв с постели дворничиху, мы, роняя на пол увядшие цветы, протянули ей ордер. Долго вертела она клочок бумажки, потом, разобравшись, глянула на нас, будто мы с того света явились.

— А что же вы с гробами собираетесь делать? — спросила она, переводя взгляд на букеты.

— С какими гробами? — удивился я. — Гробы нам пока ни к чему.

— Вот я и говорю, — отвечала дворничиха. — Ведь в этой квартире пятнадцать гробов.

— Пятнадцать некрашеных кроватей, — поправил мой друг.

— Да что вы, сыночки? — воскликнула старушка. — Неужто я кровать от гроба не отличу!

— Не может быть, — возразил я. — Вы что-то путаете. Сам начальник жилотдела нам выделил эту квартиру. Так и сказал: «Чудесная квартира будет у вас, ребята». Давайте ключи. Мы от своего не отступимся.

— Это я-то путаю? — рассердилась старушка. — Чудесная квартира? Ну и ступайте в свою чудесную квартиру, коли не терпится в гробу полежать. Цветы у вас есть. Вот ключи. Уж так и быть, сама открою, а то выключатель не найдете.

Она привела нас в просторную комнату, включила свет. Мой друг окаменел у порога, меня и самого чуть не хватил удар. У стены два больших верстака. Пол завален стружками. А в дальнем углу комнаты сложены пятнадцать некрашеных гробов. И пока мы стояли, онемевшие, старушка рассказывала:

— Раньше тут была мастерская гробовщика. А продавал он их на углу, как улицу перейдете. Потом мастерскую национализировали, а верстаки с гробами остались. Если нравится, ночуйте на здоровье.

Друг посмотрел на меня и сказал:

— Вот она, твоя чудесная квартира!

— Не одна, а целых пятнадцать! — добавила дворничиха и, повернувшись, сказала на прощание: — Ложитесь на здоровье! Мир вашему праху...

Как только закрылась дверь, мой друг подобрал выпавшие у меня цветы и, усмехнувшись, заметил:

— Ну что ж! Располагайся! Мне в театре много раз приходилось лежать в гробу. Да найдется ли тут мой рост...

— Чудесная квартира! — процедил я сквозь зубы, вспоминая своего приятеля из жилотдела. — Будь он здесь, самого бы в гроб засунули...

Для моего среднего роста годился любой из этих ящиков, а с другом дело обстояло сложней. Однако и он присмотрел себе подходящий дубовый гроб. Правда, ноги слегка торчали наружу, но в изножье и в изголовье он подложил целый ворох стружек. Осыпав его грудь цветами, я тоже отправился на боковую.

— Великолепное ложе! — сказал я, с удовольствием вдыхая запах стружек. — Кто мог бы подумать, что первую ночь в Риге нам придется провести столь необычно.

— А что тут необычного? — отозвался друг, но, тут же что-то припомнив, громко рассмеялся. — Помнишь, он сказал, что эти кровати мы можем купить!

— И покрасить, — ответил я. — А позже выплатить за них финотделу.

Мой друг хохотал так неистово, что во все стороны летели стружки и дрожали стекла в рамах.

Много я перевидал всяких талисманов: медальоны, браслеты, слоники, татуировки на руках, ногах, груди, спине. Но скажи мне кто-нибудь, что существуют еще и такие, которые носят во рту, я бы не поверил. Однако есть, да-да!

По словам полковника Закиса, обладателя такого талисмана, он прошел с ним через поля сражений первой мировой войны и гражданской. Не расставался с ним и в ожесточенных боях под Старой Руссой в Отечественную войну.

И был талисман этот трубкой. Не из серебра, не из золота и не какой-нибудь там искусной работы. Самая обычная трубка, какие в разных частях света курят миллионы любителей трубок. Массивная, красного дерева головка ее почти вся обуглилась, треснула сбоку и была стянута металлическим ободком. Черный гнутый чубук от времени утратил блеск, а мундштук его основательно поистерся. И, несмотря на это, мой командир, полковник Закис, жить не мог без этой трубки.

Мне, как начальнику полковой разведки, довольно часто приходилось бывать с ним вместе. В боях, на отдыхе, на передовой — командира повсюду видели с трубкой в зубах. Могу подтвердить: даже в прифронтовой бане, наскоро устроенной в землянке или палатке, полковник не расставался со своим талисманом. Он будто сросся с этой трубкой, вернее, наоборот, — трубка с ним. Так или иначе, они составляли одно целое, и невозможно было представить полковника без трубки, равно как и трубку без него. И вдруг случилось страшное несчастье — трубка исчезла!

Готовясь к наступлению, мы с командирами подразделений выехали на рекогносцировку района будущих операций. Руководил рекогносцировкой полковник Закис. Под вечер, когда возвращались обратно, слегка подморозило, вспаханную снарядами и минами землю тонким слоем прикрыли жесткие блестящие снежинки. Мы ехали через замерзшие болота, через леса, в которых терялись прифронтовые дороги. На каждой развилке кто-то из офицеров прощался с нами; сначала командиры пехотных батальонов, потом минометчики, за ними артиллеристы, саперы. И чем дальше мы ехали, тем меньше становился санный обоз. Наконец остались только мы, штабисты.

Снег повалил с новой силой, сумерки быстро сгущались, в них, как в колодце, тонули окрестности. Позади нас, на передовых, будто огненным ножом, рассекали темень трассирующие пули и ракеты. От влажных крупов лошадей шел терпкий и теплый пар, с подков слетали сплющенные комья снега, полозья наскрипывали монотонную, грустную песню. Незаметно подкралась дрема,