Том 2. Рассказы - Жан Грива

за болезнь. Один из моих врачевателей нашел у меня аппендицит, то есть воспаление червеобразного отростка слепой кишки, и мне сделали операцию. Но я страдал по-прежнему. Другому лекарю показалось, что у меня камни в почках, он удалил одну из почек. А я продолжал хворать. Третий доктор, обозвав двух первых коновалами, поставил диагноз — язва двенадцатиперстной кишки. Отсекли половину кишки, и опять мне не стало лучше. Я отощал от бесконечных операций, и меня отправили в санаторий поправить расшатанное здоровье.

И... дело пошло на лад. Там не грозили мне что-нибудь вырезать, удалить, укоротить. Жил я тихо, мирно, вновь обретая веру в жизнь. Но тут, как на грех, произошло нечто такое, что нарушило мое душевное равновесие.

В один прекрасный день в санаторий прибыл молодцеватый мужчина в парадной форме полковника[15]. Его поселили рядом со мной. Сквозь тонкую перегородку я отчетливо слышал, как он заигрывал с нашей санитаркой, отпускал соленые солдафонские шутки и смеялся неприятным смехом. А когда оставался один, расхаживал из угла в угол крепким солдатским шагом, во весь голос напевая одну и ту же песню. Очень скоро я выучил слова этой песни наизусть и даже сейчас могу повторить без запинки:

И вот из-за этого «настоящего латыша» я пережил не одну грустную минуту. Дело не только в его песне и бравурных маршах. От них я спасался довольно просто: затыкал уши ватой. Самое страшное начиналось ночью, когда мой сосед, возвратившись из ресторана, распускал свои голосовые связки до предела и громыхал наподобие расстроенного контрабаса. В таких случаях он обычно забывал и слова, и мелодию, а потому просто ревел без слов, в конце с особенной силой нажимая на заключительную фразу: «Значит, ты настоящий латыш, значит, ты настоящий латыш...»

Но справедливости ради стоит сказать, что мой полковник быстро уставал, совсем как простой смертный, и тогда он валился на кровать, жалобно скрипевшую под его тяжестью. А я, вздохнув с облегчением, погружался в кошмарные сны. Но и такая передышка длилась недолго. Меня будили странные громкие звуки, доносившиеся из-за тонкой перегородки: там что-то рычало, пыхтело, свистело. Казалось, в комнату соседа влетел терпящий аварию самолет или вкатил допотопный автомобиль. Напрасно я затыкал уши ватой и накрывался с головой. Шипение и рев становились все громче. Я еще тщетно пытался найти выход из создавшегося положения, как вдруг полковник, разбуженный собственным храпом, начинал ворочаться в своей постели. Затем под ударами его кулаков сотрясалась стена.

— Что вам угодно? — спешил я отозваться.

— Чтоб вы не храпели! — проревел за стеной полковник. — И не мешали мне спать.

— Не может быть, — робко возразил я. — Нету меня привычки храпеть во сне.

Мой сосед фыркнул с досады.

— Кто же слышит свой собственный храп? — воскликнул он и, тут же перейдя на «ты», принялся строго отчитывать меня, точно солдата: — Тебе нужно избавиться от этой дурацкой привычки. Как же ты воевать с ней будешь? Противник еще издали услышит, где расположился на ночевку твой полк, окружит его и уничтожит. Намотай себе на ус: солдат, предрасположенный к храпу, отходя ко сну в непосредственной близости противника, обязан ложиться на правый бок, чтобы не стеснять себе сердце. А каску и ранец класть под голову ему запрещается. Они должны находиться под рукой, чтобы сосед в любой момент мог ими заткнуть тебе глотку, когда слишком сильно захрапишь.

— Но у меня нет каски, — вставил я.

— Как нет? Куда дел? — закричал полковник. — Завтра же доложи ротному, что за потерю каски полковник Жагата дал тебе двое суток гауптвахты. Отсидишь по истечении учебного срока. Понятно?

— Так точно, господин полковник, — по-военному отвечал я, в надежде, что это его успокоит. — Двое суток гауптвахты по истечении учебного срока.

— То-то, — донеслось из-за перегородки. — И чтоб больше ни звука! В карцере сгною!

В соседней комнате все затихло, но вскоре там опять затарахтел аварийный самолет. А я дрожал от страха, опасаясь получить новые взыскания, и с нетерпением дожидался утра, чтобы после завтрака отправиться в лесок и там как следует выспаться.

На другой день, едва полковник возвратился из ресторана и, исполнив свой обычный номер, улегся спать, все началось сначала. Разница была только в том, что теперь он барабанил не в стену, а в дверь. Когда я отворил ее, в комнату влетел разъяренный полковник в помятой пижаме. Кинув взгляд на мои дрожащие голые колени, он скомандовал:

— Прикрыть срам!

Я проворно натянул штаны и принял стойку «смирно».

— Опять спать не даешь? — проговорил он с затаенной угрозой. — Опять храпишь? Ты что, хочешь выдать противнику наше местонахождение?

— Но я не храпел, господин полковник, — оправдывался я.

— Вот как? — вскричал он. — Его поймали на месте преступления, а он еще отпирается. Ты что, хочешь, чтобы враг уничтожил мой полк? Знать бы заранее, отправил бы тебя в полковой оркестр. Храпи там с утра до вечера. Но, раз ты солдат, обязан подчиняться дисциплине, понятно? Не то передам тебя как предателя военному трибуналу. Храпеть в армии есть предательство.

— Но, господин полковник!.. — снова попытался я возражать. Но Жагата выхватил из кармана пижамы пистолет и сунул его мне под нос.

— Молчать! — крикнул он. — Не то отправлю на тот свет, и без трибунала. Когда солдат не выполняет приказаний, командир имеет право пристрелить его на месте, понятно? Сразу видно, что тебе наплевать на дисциплину. Каску нашел?

— Да ведь у меня ее не было, — пролепетал я.

— Как не было? — удивился полковник, все еще держа меня на прицеле. Передай, чтоб ротный завтра утром явился ко мне с инвентарными книгами. Сам проверю. И берегись, если наврал... — произнес он, поигрывая пистолетом. — А теперь отправляйся на боковую. И чтоб ни звука! Понятно? Ни звука...

Спрятав пистолет в карман пижамы, он ушел, хлопнув дверью. А я, едва дыша, оделся, собрал вещи и на цыпочках выбрался