Том 2. Рассказы - Жан Грива

Давно я мечтал стать членом какого-нибудь научного общества. По ночам мне часто снились примерно такие картины.

Меня направляют в передовой колхоз прочитать лекцию. На станции председатель встречает и на своей персональной машине отвозит в колхозный центр. Там меня помещают в маленькую уютную гостиницу на берегу озера, и я живу на всем готовом. Прямо под окнами на волнах качается лодка, в ней спиннинг. Утром вместо зарядки садись за весла, кидай спиннинг. На завтрак миловидная официантка подает тебе жаренного в сметане цыпленка с колхозной птицефермы, а ты, многозначительно улыбаясь, протягиваешь пару-тройку увесистых щучек, просишь наварить ушицы колхозникам к обеду. Позавтракал — снова на озеро до обеда. На этот раз, источая ароматы, на столе красуется шашлык, сочный, как марокканский апельсин. И опять рыбалка — до самого ужина. Колхозники угощаются моей рыбкой, а я — продукцией различных ферм. В результате происходит то, к чему давно стремится мечта человечества, — сближение города с деревней...

Дальше мой сон становится расплывчатым. Как из тумана, выплывает просторный зал колхозного клуба, где собирались труженики полей, — и стар и млад, мужчины и женщины, А я, взобравшись на трибуну, отпив из стакана вкусной деревенской воды, начинаю читать лекцию.

И тут-то мой расплывчатый сон не только затуманивается, а просто обрывается, как старая кинолента. В самом деле, о чем я стану говорить? О сближении города с деревней? Или о том, какие у них вкусные куры, барашки? Но это им известно не хуже, чем мне. О чем же еще я могу рассказать? О рыбной ловле? Но при клубе есть секция охотников и рыболовов. Так о чем же, о чем?

Проклятие, возмущался я, почему нельзя просто так поболтать о том о сем, подписать путевочку, получить что причитается и спокойно возвратиться восвояси? Какая же это свобода слова, если ты обязан придерживаться определенной темы? И почему непременно нужно иметь реферат о своих открытиях, изобретениях, рационализациях? Пускай практики, ученые занимаются исследованиями, ораторы должны говорить.

Но, поскольку ни одно научное общество не спешило распахнуть передо мною дверь и выдать мне путевку для желанной поездки в деревню, я в конце концов был вынужден заняться конкретным научным изысканием. Предметом для эксперимента я избрал защиту вишневых садов от воробьиных потрав. В этом я был заинтересован и лично, поскольку при моем особняке на окраине Риги имеется довольно обширный вишневый сад. А воробьи, эти пернатые хищники, из года в год наносят значительный урон моим ягодам, что отрицательно сказывается на городских рынках, так как туда поступает лишь малая толика урожая.

Таким образом, я превращал свою вишневую плантацию в научно-экспериментальную делянку и одновременно отводил от себя упреки насчет спекуляции ягодами. По соседству со мной проживает профессор сельхозакадемии, и я не сомневался, что он подтвердит результативность моих исследований.

Но с чего же начать? Этот вопрос занимал меня больше всего. Я знал одно: мой научный эксперимент ни в коем случае не должен называться обыденно, просто. Тогда он не обратит на себя внимания. В заголовок обязательно должны войти латинские слова. Только как же на латыни «воробей» и «вишня»? От давнишних гимназических занятий по естествознанию в моей памяти застряло распространенное латинское слово «вульгарис». Я и подумал, что воробья можно было бы просто назвать «воробэус вульгарис». А вишню? Может, «вишниелла вульгарис»? Так, так, послушаем, как звучит, сказал я себе, на разные лады повторяя: «воробэус вульгарис и вишниелла вульгарис».

Мой слух остался недоволен тем, что слово «вульгарис» в заголовке повторялось дважды, — нехорошо с точки зрения стиля. В конце концов, в результате долгих и упорных поисков был найден вполне солидный и благозвучный заголовок: «Защита урожая вишниеллы садус от воробэуса вульгариса».

Как только обозначился заголовок, я стал размышлять, так сказать, о направленности эксперимента. Заняться конструированием новых видов птичьих пугал было бы, на мой взгляд, лишней тратой времени: едва ли возможно придумать что-нибудь такое, что не было бы уже испытано в нашей округе. В соседнем саду я видел даже черного кота, привязанного к вишне. К хвосту этого живого пугала хозяин умудрился прицепить высохший свиной пузырь, в который насыпал гороху. Строптивый кот, желая во что бы то ни стало освободиться от гремящего пузыря, скакал и прыгал, даже мяукал, а воробэусы вульгарисы тем временем преспокойно опустошали ветви вишниеллы садус.

Может, заказать на рижской фабрике рыболовных сетей специальные тралы? Но каков будет экономический эффект? Не поднимется ли вместе с этим себестоимость продукта? А кроме того, чтобы прикрыть колхозные сады такими тралами, придется выстроить по крайней мере десять новых фабрик. Нет, не пойдет, хотя с чисто технической точки зрения это вполне осуществимо.

И вдруг меня осенила удивительно простая, но в то же время оригинальная и технически прогрессивная идея: применить для борьбы с воробьями магнитофон. Это улучшало и заголовок моей научной работы. Он мог бы зазвучать так: «Защита урожая вишниеллы садус от воробэуса вульгариса посредством магнитофониума». Просто гениально! Остается записать на магнитофонную ленту такие шумы и звуки, которые пугают воробьев, установить аппарат посреди сада и только время от времени нажимать кнопку. Нажатие кнопки может производить обыкновенный сторож, а магнитофон имеется почти в каждом колхозном клубе. А если нет, то даже экономически отсталым колхозам рекомендуется его приобрести, поскольку он пригодится и на танцевальных вечерах. Итак, экономический эффект, как нынче любят выражаться, получится двойной: борьба с воробьями и танцы.

Далее надлежало разрешить вопрос первостепенной важности: какие шумы записать на магнитофонную ленту? После долгих раздумий и на это был найден ответ: следует записать воробьиные крики ужаса, зов на помощь. Заслышав их, пернатые разбойники поспешат прочь и надолго забудут дорогу в эти опасные места.

Сказано — сделано. Поймав с помощью силков одного воробья, я сунул его под нос коту и включил магнитофон. Воробей так ужасно пищал, что, окончив запись, я пожалел его и отпустил на свободу. Все равно, подумал я, теперь он моему саду не страшен. Запись получилась отличная. Когда я в лаборатории (так с некоторых пор я называю веранду, где обдумываю эксперименты) дал послушать ее своей жене Альвине, та чуть в обморок не упала. Она-то ведь не знала, что я готовлюсь стать членом ученого общества и собираюсь ездить