Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Вот, вот! — заметил второй. — Иное растение умнее хозяина. Знает, как от холода спастись.

После часа работы у нас в корзинах набралось с полдюжины картофелин. С яростью расшвыривал я ботву и все копал, копал. А картошки нет как нет. Наконец, вытерев пот, сказал:

— Напрасно стараемся, друзья. Нет у козы молока, и не надо. Шабаш, поехали домой. Пока жаркое не остыло. А картошка нынче дешевая, на базаре купим.

Помощники мои подозрительно быстро со мной согласились. И скоро мы были дома. Я заявился последним, потому что надо было отдать соседу мешки и тележку.

— Ну и как урожай? — осведомился тот.

— Ничего себе, — отвечал я. — Грех жаловаться.

За столом все как-то странно на меня поглядывали, ухмылялись чему-то. Думал, потешаются над моим скудным урожаем, принесенным с поля в карманах. Когда выпили по рюмке, закусили, поднялась моя жена:

— Хочу выпить за наших друзей. И за здоровье мужа, которому желаю в будущем году в день толоки не уезжать из дома.

Тут гости дружно рассмеялись.

— Наш урожай, — продолжала она, — уже в погребе. Сосед на своей тележке давным-давно перевез его домой. Так что сегодня ты копался в пустых грядках, но друзья и на сей раз не отказали тебе в помощи. И сегодня у нас вторая толока. Картошки, правда, маловато. Зато друзей много.

Я смеялся громче всех.

— Вторая толока! — воскликнул я. — Я б не прочь и третью устроить! За третью толоку, за помощь! За будущий урожай!

Случилось это зимой 1943 года под Старой Руссой. Морозным утром открылась дверь землянки, которую я занимал вместе со своим писарем, и на меня пахнуло облаком густого холодного пара. За этим облаком в трепетном свете коптилки я разглядел здоровенную трубу — бас, а дальше проступало какое-то пятно, наверное, человек. Раструб баса двинулся вперед, и вошедший притворил за собою дверь. Когда облако рассеялось, я увидел изогнувшуюся под низким потолком фигуру и как будто бы знакомое лицо.

— Могу я видеть начальника разведки полка? — спросил вошедший.

Лежа врастяжку перед растопленной печуркой, я сушил промокшие валенки. От жары они дымились, пахло паленым.

— Я начальник разведки. В чем дело?

— Видите, у меня труба.

— Хотите сыграть? Но для траурного марша еще не настало время.

— Я не об этом, товарищ старший лейтенант, — серьезно ответил мой посетитель. — Дело, собственно, вот в чем.

Осторожно, словно ребенка, уложил он свою трубу на пустую лежанку писаря, потом снял ушанку, рукавицы. Только тогда я узнал его: это был музыкант из духового дивизионного оркестра Петр Полупетр. До войны служил в Рижском обществе пожарников. Пожаров, правда, Петр Полупетр не тушил, зато на всех балах-гулянках, организуемых добровольным обществом пожарников, и в похоронных процессиях он дул в свой басище. И это здорово получалось, потому что грудь у него была широченная и, надо думать, легкие просторные, крепкий подбородок и толстые губы. Одним словом, прирожденный трубач. С Петром Полупетром я познакомился на одном из маршей. Он с оркестром шагал за дивизионным знаменем и трубил с такой силой, что полк, находившийся в арьергарде за несколько километров от главных сил, преспокойно шагал в ногу со всеми. Километров за десять до передовой командир был вынужден приказать оркестру прекратить игру, дабы противник не узнал о нашем приближении. Но что привело этого блестящего музыканта ко мне из штаба дивизии в столь ранний час? Нет, такую загадку мне самому было не разгадать. На помощь пришел Петр Полупетр. Отогрев замерзшие руки и скрутив «козью ножку», он устроился поудобней рядом со мной и закурил.

— Понимаете, товарищ старший лейтенант, — начал он, — жизнь пестра, как грудь у дятла.

— Это и без вас мне известно, — отрезал я по-дружески.

А Петр Полупетр, будто не расслышав моего замечания, продолжал:

— Моя труба получила восемь ранений.

 — Неужели восемь? — удивился я. Я знал, что знаменитый музыкант ни при каких обстоятельствах не расстается со своей трубой, так как же случилось, что инструмент имеет восемь ранений, а владелец его жив и здоров.

— Да, представьте себе, восемь, — подтвердил Петр Полупетр. — И теперь я боюсь девятой пули. — Он протянул мне замысловато перекрученную громоздкую медную трубу. — Видите: восемь пробоин. Восемь фашистских пуль.

Я сосчитал. В самом деле, в корпусе торчало восемь деревянных затычек. По большей части они находились на раструбе, так что игре особенно не мешали. Словно угадав мои мысли, Петр Полупетр сказал:

— Инструмент все больше теряет голос. Нет в нем прежнего звучания.

— Так вы считаете, что девятая пуля может оказаться роковой для вашего инструмента? — спросил я, укладывая бас на лежанку.

— Девятая пуля может оказаться роковой для меня. А что тогда станет с моим басом? Не хочу, чтоб он достался фашистам.

— Товарищ Полупетр, я вас не понимаю.

— Все очень просто! — воскликнул Полупетр, дохнув на меня едким дымом «козьей ножки». — Наш оркестр прислали в нейтральную полосу собирать трофеи. Вы знаете, где находится нейтральная полоса?

— Еще бы мне этого не знать!

— Так вот, — продолжал Петр Полупетр, — нейтральная полоса — это сущий ад. Редко кто оттуда возвращается.

Подумав немного, я сказал:

— Товарищ Полупетр, не в моих силах ни отменить приказ, ни изменить его.

— Товарищ старший лейтенант, я прошу вас не об этом. Разрешите мне только оставить у вас в землянке свой инструмент.

— Это можно, — сказал я со вздохом облегчения. — Но как мне с ним быть, если вы не вернетесь?

— Тогда передайте его дирижеру дивизионного оркестра на память от Петра Полупетра и скажите, чтоб после победы инструмент поместили в музей. И пусть мой израненный бас будет зримой памятью о героических буднях фронтовых музыкантов.

Я снова взял в руки трубу и осмотрел ее с большим интересом. Старательно заделанные пулевые пробоины говорили о том, что Петр Полупетр не в первый раз отправляется в нейтральную полосу собирать трофеи. Он, видимо, любил свой инструмент, как мать дитя, и даже в минуты опасности не желал расставаться с ним. А уж если решился доверить его мне, то лишь потому,